– Довольно невинно спрошено. А историйку об уральском Крезе забыли?
– Это у Ратисовой-то?
– Именно у Ратисовой.
Синев сконфузился:
– Андрей Яковлевич… Фу! какое это было мальчишество!.. Послушайте, Андрей Яковлевич…
– Да нет: вы не беспокойтесь и не трудитесь извиняться, – остановил его Ревизанов, – я на вас не сержусь.
Синев мялся, красный, как мак:
– Меня стоило за уши выдрать, а вы великодушно промолчали.
– Я в таких случаях всегда молчу.
– Всегда?
– Обязательно.
– Опасная система, Андрей Яковлевич.
– Почему?
– Молчание могут принять за знак согласия.
Ревизанов презрительно повел губами:
– А мне какое дело? пусть принимают.
Синев смотрел на него с любопытством, почти жалостливым.
– Андрей Яковлевич, да ведь нехорошо… И как только в вас совмещается все это… ну, ведь сознаете же вы… Ну, признайтесь, поймите, скажите вслух, громко, что было нехорошо?
Ревизанов ответил ему без улыбки, с серьезным, почти угрюмым взглядом:
– Хорошо или не хорошо, а не переменишь, если было. Хвалиться нечем, а отрекаться – горд.
– Смелый же вы человек! – вздохнул Петр Дмитриевич, глядя на него с любопытством.
– Да, робеть и труса праздновать не в моих правилах.
– Дело в том, Петр Дмитриевич, – продолжал он, подумав, – что, если человек сам сознает в себе преступника и не боится им остаться, так трусить посторонней пустопорожней болтовни и считаться с нею – ему нечего.
– Послушайте! это… – начал было смущенный Синев.
Ревизанов захохотал:
– Нет, вы погодите хватать меня за шиворот. Я не дамся: я если и преступник, то на легальных основаниях.
Синев покраснел.
– Черт знает что такое! – проворчал он. – С вами разговаривать – что по канату ходить.
– Лет пять тому назад, – медленно говорил Ревизанов, – я поссорился с одним банкиром… Блюмом его звали…
– Я знаю эту историю.
– Он меня оскорбил, а я его уничтожил. Сперва подразнил и помучил на биржевых качелях: de la baisse, a hausse[18] – а потом, просто-напросто, взял из его конторы свой вклад, крупный таки куш, в минуту самых трудных платежей. Что называется, взорвал банкира на воздух. Блюм лопнул и бежал. Теперь где-то в Америке околачивается. То ли фокусы белой магии показывает, то ли сапоги на улицах чистит. Десятки семейств разорились, были случаи и самоубийств, и сумасшествий…
– Что же из этого следует?
– Позвольте!.. Далее: недавно я сыграл на понижение черепановских акций и в неделю заработал, – если только подходит сюда такое слово, – пятьсот тысяч рублей; но в результате этой операции опять десятки семейств должны были пойти по миру и, конечно, пошли. Не идиот же я, чтобы не предвидеть трагического конца, когда начинал Блюмову кампанию, когда ввязался в черепановскую игру, – однако и в игру ввязался и кампанию начал… На вашем юридическом языке это, кажется, называется – «по предварительно обдуманному намерению»? Так, что ли?
Он смотрел на следователя с горькою и холодною насмешкою.
– Ну, что же… конечно… – бормотал сбитый с толку Петр Дмитриевич, не зная, что отвечать. – Но это уже – в области морали, вне нашей компетенции… а так – по общежитию то есть и юридическому смыслу – вы действовали в пределах своего права.
Ревизанов строго возразил:
– Если вы считаете меня вправе убить сотню человек крахом банка, почему мне не убить одного человека ударом ножа или известною дозою мышьяку?
Синев махнул рукою:
– Отвечу вам любимыми словами милейшего Степана Ильича Верховского: «Софизмы, батюшка, старые софизмы!» – да еще с прескверным ароматом вдобавок: Сибирью пахнут.
Ревизанов возразил отрицательным движением руки, полным самоуверенного сознания своей силы:
– «Что Сибирь! далеко Сибирь!» Шпекин и не подозревал, голубчик, какую гениальную фразу он сказал. Сибирь – учреждение для дураков и нищих. Ну, вообразите-ка, для примера, преступником меня, вашего покорнейшего слугу? Неужели я буду так глуп – дамся вам отправить меня в Сибирь?
– Вот тебе на! отчего же нет?
– Оттого, что между мною и Сибирью, – принимая Сибирь как общий образ уголовного наказания, – всегда останутся три барьера: ловкость, смелость и богатство.
– Деньгами от уголовщины не отвертитесь!
– Будто?
– Замять уголовное дело? да ни за сто тысяч!
– За иные дела платят и больше, – подразнивал Андрей Яковлевич.
– Порядочному человеку это безразлично.
– Порядочному… – протянул Ревизанов. – А вы имели когда-нибудь в своем распоряжении сто тысяч?
– Конечно нет.
– Хорошая сумма. Круглая.
– Какая бы ни была!
Ревизанов мелодраматически склонил пред ним свою голову:
– Вы бескорыстны. Это делает вам честь!
– Подкуп! – размышлял Петр Дмитриевич. – Ну хорошо: сегодня вы откупитесь, завтра, послезавтра… но не монетный же вы двор, чтобы постоянно выбрасывать из кармана по сто тысяч…
– Да ведь и не каторга же я воплощенная, чтобы постоянно нуждаться в подкупе.
Прощаясь с Синевым, Ревизанов звал его на завтра обедать.
– Не могу, Андрей Яковлевич, простите. Завтра воскресенье: я искони абонирован Верховскими.
– Ага! тогда в понедельник. Кланяйтесь Верховским.
– Верховскому solo, – поправил Синев. – Людмила Александровна уехала.
– Да? – удивился Ревизанов, глядя в сторону. – Куда это она?
