– Имя Лопеса прогремело. Да, именно прогремело. Было ощущение как после утечки газа, когда он внезапно взрывается прямо тебе в рожу. Мартин Боррас и до этого показал, что Барбара все время говорила о Лопесе и находилась под его влиянием. Боррас не знал ничего об этих тайных встречах, но он ведь и не был частью их школьной компашки. Заварили всю эту кашу одноклассники Барбары. После того как мы побеседовали с Эвой, все бросились его обвинять. Внезапно всплыло то, о чем все знали, но молчали: Хесус Лопес встречался за пределами школы с несовершеннолетними ученицами, причем делал это с самого начала, с того дня, когда пришел работать в школу. Вот уже семь лет он проводил время с группками хорошеньких учениц от четырнадцати до шестнадцати лет. Невинные развлечения, замаскированные под культурные вылазки. Ловкий осторожный Пигмалион, он восхищался умом учениц и то и дело позволял себе шутки и небольшие как бы случайные вольности. Легкое прикосновение к бедру, дружеский щипок, нежное объятие, эсэмэска, откровенная беседа в особом тоне, кофе поздно вечером, прогулка наедине. И вот к нам рекой потекли отрывочные признания. Девушки плакали и отрицали всякий злой умысел. Для каждой он был героем, он отличал ее среди других, он выбрал именно ее. Они не понимали, что он выбирал самых хорошеньких: они, конечно, были уверены, что самых умных. Опрашивать выпускниц оказалось проще. С определенного расстояния они с легкостью анализировали поведение Хесуса и беспощадно клеймили его инфантилом, незрелым, недоделанным. Их суждения были уверенными и до ужаса меткими, но ни одна не обвинила Хесуса в домогательствах. Он балансировал на грани благопристойности, но никогда ее не переступал. Совершенно этого не ожидая, мы наткнулись на верхушку огромного айсберга, но меня интересовала только Барбара.
Определяющими стали добровольные показания Ремедиос Комас: осознав всю тяжесть ситуации, она связалась с нами – и вот мы снова сидим друг напротив друга. Смуглая и подтянутая, без украшений и макияжа, она была одета с элегантностью, приличествующей ее возрасту. Она развелась двадцать лет назад и одна вырастила троих детей. Ремедиос Комас не стала юлить и ходить вокруг да около. Если бы она рассказала всё, что знала, месяц назад, мы не пошли бы по ложному следу. Она попросила разрешения закурить, и ради нее я сделал исключение. Мы встретились в кафе, и между двумя чашками кофе она сказала, что, как заядлая курильщица, то и дело бросает и наверняка скоро сделает очередную попытку. Она элегантно закурила, основательно затянулась и заговорила – с горечью, постепенно выдыхая дым. Я помню ту беседу дословно.
«Я никогда не одобряла отношений Хесуса с ученицами, – начала она. – Учителя всё шутили на этот счет, но только не я. В последние четыре года я была классной руководительницей предпоследнего класса, и мне то и дело приходилось тушить пожары. Хесус ослеплял учениц своими интеллектуально-декадентскими штучками, заставлял их поверить, что они входят в мир культуры и искусства. И это правда, он открывал им Висконти, Серта и Пикассо, но в то же время он играл их чувствами. Он любил, чтобы девочки им восхищались, получал от этого нездоровое удовольствие, и ему было плевать, что он разбивает им сердце. А ведь очень просто разбить сердце пятнадцатилетней девочке, – говорила она мне с сигаретой во рту. – Они впечатлительные, хрупкие, легко влюбляются и, хоть и выглядят как взрослые женщины, смотрят на мир глазами ребенка. Легковерные, максималистки, склонны драматизировать. Их самооценка – как маятник Фуко: сегодня они мнят себя богинями, а завтра думают о самоубийстве».
Она говорила раздраженно, возможно, злилась на саму себя – что не хватило смелости сказать открыто все то, что она рассказывала мне.
«Хесус выбирал кого хотел, у него была своя свита, и каждый год он назначал себе фаворитку. Ее триумф мог длиться долго, а мог пролететь как один миг – как фишка ляжет. Но он никогда не подставлялся, не переступал черту, и поэтому мы все смирились и позволяли ему так себя вести, тем более что культурные мероприятия дают школе возможность держаться на хорошем счету. В двадцать первом веке никто не поведет учениц в кафе в субботу вечером, только чтобы порассуждать с ними о французском сюрреализме. Он не опасен, говорили мы, пытаясь оправдать происходящее, он же как ребенок, открывает девочкам мир. Греческая скульптура, немецкий романтизм, кубизм, неореализм. Насколько мне известно, ни одна из девочек не обратилась в полицию, – добавила она. Затушила сигарету в пепельнице и виновато на меня посмотрела. – Мне следовало рассказать вам об этом гораздо раньше, но я не хотела открывать ящик Пандоры… Однажды вечером, где-то месяц назад, я застала Хесуса Лопеса наедине с Барбарой Молиной – в школе, в кабинете истории. – Она помолчала несколько секунд. – Прошу прощения. Я знаю, сейчас разразится скандал, и даже мне уже не отмыться. Вы себе не представляете, как легко в школе лишиться доброго имени. Сплетни – как пятна смолы».
