Последние слова старейшины грянули хором. Прославив Сварожича, к каждому из Богов обращался Богша, идя посолонь, и кидал в зажжённый перед его изваянием костёр по пучку крепких пшеничных колосьев. Знать, всегда оставляли их с осени для проведения обрядов, ведь зерно — самый лучший дар Богам. Осенено оно Рожаницами и самой Матерью Сырой Землёй. Млада, которую волхв продолжал держать за руку, шла за ним, невольно заглядывая в лики истуканов. И странно становилось внутри: легко, словно и правда сгорали в огне все треволнения прошедших лет. Совсем не так, как в Кирияте, глядели на неё те же, что и там, Боги. С теплом и пониманием, что она не берегла себя и свою душу только ради праведной мести. Возможно, потому-то она и может надеяться на прощение.
Богша вернулся в середину капища и последним обратился к Велесу, высоко подняв над головой руку с зажатыми в ней колосьями.
Не успели ещё брошенные колосья упасть в пламя, как Богша вынул нож и, крепко удерживая Младу, полоснул её по ладони. Не пожалел: рассёк кожу глубоко, прямо по слабому шраму, что остался после испытания железом.
Липкая кровь тут же хлынула на свободу, потекла густой струёй в подставленную миску.
Млада лишь прикусила щёку изнутри, чтобы не поморщиться от того, как пронеслась горячей полосой боль по всей руке до плеча. Неприятно, но по сравнению с тем, что приходилось испытывать когда-то — сущий пустяк. Хоть так можно и жилы повредить — а там и пальцы работать не будут, как надо. Оставалось надеяться, что милость Белобога снова залечит рану. И не хотелось думать, что на это будет лишь воля Корибута.
Не озаботившись тем, чтобы перевязать ладонь, волхв отпустил её, взял миску и пробормотав над ней тайный заговор, широким взмахом выплеснул кровь на требный стол.
Млада, сжав кулак, только и проследила, как алые капли, вспыхнув в рассветных лучах, обагрили полотенце, холодный гранит и низкую траву вокруг него. В голове мелькнуло: “И всё?” Всего-то и стоило брызнуть крови для того, чтобы в ней вдруг проснулся Воин? И в тот же миг она перестала верить своим глазам. Когда побежал красный пламень по вырезанным на изваянии Велеса знакам, очертил каждый из них, полыхнул в его взоре. Бог-мудрец принял требу, и жутко становилось от того, что будет дальше.
Старейшины во главе с волхвом завели утробную песнь. Невозможно было разобрать слов, но от низких голосов, что разливались по капищу, содрогалось нутро, словно мерно ударяли молотом по рёбрам. Кровь сочилась сквозь пальцы, и казалось, Млада слышит, как она падает в траву. Одна капля, вторая, третья. Точно пудовые гири. Но вдруг — тишина. Млада посмотрела на ладонь — пореза как не бывало.
— Корибут хранит тебя. Для себя…
Откуда этот голос? Она огляделась. Вокруг могучими стражами стояли дубы, сплошь покрытые красными листьями. Ветер сорвал один и понёс над головами идолов. За ним посыпались другие, и деревья вновь оказались голыми, а земля — устелена листвой, похожей на кровь.
Исчезала вдали повозка, в которой сидела Гордея, бережно обхватив округлившийся живот. Она не знала, что так сделает только хуже…
С новой силой грянула песнь, зашлось болью раненое по осени плечо, и она становилась всё невыносимее. Млада терпела, сжимая зубы, но не удержалась и вскрикнула, когда с руки и шеи будто бы содрали кожу. А оказалось, это она рванула ворот, раздирая его вместе с рукавом до локтя.
Чёрные полосы прожилок расползались от рубца в стороны, нехорошей синевой отлила кожа. Устремлённые на Младу глаза Велеса полыхнули ярче. Метнулся огонь от его подножия к ступням, ослепительными змеями пронёсся вверх, оплетая, согревая, успокаивая. Отступила тьма, сжалась в комок на плече, вот-вот выжжет её светлое пламя Сварожича дотла, освободит из хватки Забвения.
Но тут песнь дрогнула и оборвалась. Схлынул огонь, словно в землю ушёл. Обжигающая плеть захлестнула, сдавила горло. Млада вскинула руки к шее, пытаясь вдохнуть, и упала на колени, потеряв все силы. Земля стала мягкой, точно болото. Она засасывала в себя, не давая и малой надежды сбежать. И как ни старайся удержаться — всё одно станешь её добычей.
Суетились вокруг неясные фигуры, что-то кричали, дёргали и тормошили исстрадавшееся тело чужие назойливые руки. Они, верно, хотели её спасти. Но душная топь не отпускала, и вот уже на поверхности остались только плечи и голова.
