Отражение бабочки полностью

Ванесса… Неужели все-таки Ванесса? Он достал из ящика письменного стола распечатку полученного три недели назад и сразу же уничтоженного письма. Там было всего две строчки. «Машина из Черного озера. Двадцать первое августа. За все нужно платить». Это было первое. С тех пор пришли еще три, которые он также уничтожил. Там говорилось, что «есть свидетели, кроме женщины, погибшей двадцать третьего августа». В третьем стояла сумма: семьдесят тысяч долларов. Почему сейчас, думал он. Почему только сейчас? Он ломал голову над загадкой, перебирая мельчайшие события до и после. Женщина, погибшая двадцать третьего августа… Женщина из башни… Он вспомнил, как рассматривал окна башни… После этого письма он пошел в башню и поговорил с консьержем. Чувство, будто он — подвешенная на нитке кукла, усилилось. Он постоянно чувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Ему казалось, он играет с тем, кто смотрит, в шахматы: ход того, ход его, Сницара, и снова того… Тот плетет паутину, вплетая в ткань его, Сницара, а еще Леру, Нину, Ванессу, Элизу… Даже Саликова. Даже Окуневскую. Его подтолкнули к Нине… Он ведь мог не зайти в этот сквер, он мог посидеть в забегаловке рядом с ремонтной мастерской. А он зашел. А потом еще раз… И узнал про Элизу и Ванессу. Элиза из башни и Элиза, о которой говорила Нина… Ему бросали под ноги камешки, и он шел по ним как мальчик из старой сказки. Что это было? Женщина из башни и Элиза? Свидетель — Элиза? Почему не сразу, а через два года, и что с ними случилось, с Ниной и Элизой?

Нина в сумеречном состоянии, Элиза покончила с собой. Он вскочил. Ванесса солгала, сказав, что не знала Элизу. Дневник мог опровергнуть ее ложь. Почему она лжет? Потому что виновата в смерти Элизы? Виновата в том, что делается с Ниной? Как она это делает? Калека в инвалидном кресле… Он усмехнулся, вспомнив, как она убеждала его смириться, открытым текстом заявляя, что ему есть что терять. Ей нужны деньги… Могла попросить! Гордая, такие не просят, а берут. А если бы попросила, подумал он. Дал бы он ей деньги? Дал! Конечно, дал бы. Она ненавидит, когда ее жалеют. Жалость унизительна, потому она и выбрала извилистую дорожку, и, если будет нужно, она с легкостью уничтожит его.

Первый этаж, синяя с золотом вывеска-флаг на торчащем горизонтальном флагштоке — выполненная в готическом стиле, она сообщала всем желающим, что здесь находится «Арт-студия «Декорум». Федор толкнул тяжелую дверь и вошел, сопровождаемый пронзительным треньканьем дверного колокольчика.

За небольшой полированной стойкой сидела приятная барышня, взглянувшая на него вопросительно. Федор подумал, что здесь привыкли видеть девушек, а он, Федор, выпадает из стиля. Он подошел к стойке, поздоровался и, улыбаясь, спросил господина Пригудова.

— Роман Васильевич занят, у него сессия, — сказала девушка.

— Здесь?

— Ага, у нас. В студии, — она махнула рукой.

— Жаль, он мне очень нужен, — Федор не скрывал разочарования. — Когда он освободится?

— У него через пятнадцать минут перерыв. Можете подождать, если хотите.

— Спасибо! — обрадовался Федор.

— Вы по жалобе? — после некоторого колебания спросила девушка. — Вы же понимаете, только единицы проходят кастинг, а хотят все! Вы только не подумайте, что я его защищаю, между нами, он иногда перегибает, — она выразительно вздернула бровь. — Ну там орет, ругается, что бездари. Но ведь и помогает! Он же всех знает, у него все схвачено. Он из них людей делает. А они пишут и пишут, Паша Рыдаев отбивается, Роман Васильевич очень переживает, а у него слабое сердце. Да за такие бабки можно нанять десять адвокатов! Я Роме говорила. Так что вы не думайте, нашу студию даже в других городах знают и за границей. Приходят совсем неадекватные, прямо истерички. А мамаши!

Федор с улыбкой слушал, думая, что простодушная барышня выложила ему все проблемы студии, а то, что она назвала босса Ромой, говорило о многом.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Аня.

— Очень приятно, Аня. Я Федор. Федор Алексеев. Я не имею никакого отношения к жалобам…

— Ой! — Она прижала ладошки к щекам. — Извините! Я думала… Кофе хотите?

— Хочу. Спасибо, Анечка.

— Я сейчас! — Она выбежала из приемной и нырнула в какую-то дверь.

Федор сел на диван и осмотрелся. Холл был небольшим и уютным: много зелени, два бежевых диванчика и кресло вокруг маленького журнального столика. Вдоль стен стояли стулья, видимо, на случай большого количества соискательниц. На стенах помещалось десятка два черно-белых фотографий див с автографами — видимо, тех, из кого Рома сделал людей. Томные, с тяжелым гримом и взглядом исподлобья, в открытых платьях, с каскадом сверкающей бижутерии, они были похожи друг на дружку, словно сошли с конвейера на фабрике звезд: куколки-близнецы, манекены. Трудно было представить, что это живые девушки и они могут двигаться, разговаривать и пить кофе. Или рожать детей.

Вернулась Аня с чашкой кофе.

— Я положила сахар, ничего? Две ложечки.