И все давно было дружно у них, в меру, конечно, как положено по службе, но дружно.
— Как же называлась эта улица? — спросил самого себя Евстафьев. — Жуковского, что ли?
Он помнил дом с витыми колонками перильцев террасы, помнил столик в саду, за которым пили вечерний чай, помнил и свою унесенную молодость... И поныне был маленький город в садах, взбегающих на холмы над Клязьмой, широкой и непохожей на ту, какая течет под Москвой.
Они нашли вскоре и улицу Жуковского, и старый дом с террасой, увитой уже покрасневшим виноградом. Евстафьев, чуть прихрамывая на левую поврежденную ногу, вошел в сад, молодая женщина, снимавшая с веревки белье, вопросительно посмотрела на него, и Евстафьев неуверенно спросил:
— Когда-то в этом доме жила одна учительница, а фамилию я позабыл.
— Вы, может быть, имеете в виду мою бабушку Александру Петровну Савищеву? Она три года назад умерла.
— А Варя? — он позабыл и ее отчество. — Варвара... — поправился он.
— Варвара Николаевна? Это моя мама, — сказала женщина. — А вы кто будете?
— Был когда-то лихим конником Петром Евстафьевым, а ныне — если полностью — генерал-лейтенант Петр Степанович Евстафьев. Проходили у нас учения поблизости... заехал по пути взглянуть на места, в которых побывал когда-то.
— Проходите, пожалуйста, — предложила женщина, сразу застеснявшись своего затрапезного вида.
Они сели в глубине сада на обветшавшую скамейку вокруг стола, за которым он пил чай когда-то.
— Ваше имя? — осведомился он.
— Ксения.
— А чем изволите заниматься?
— Учусь по следу мамы в лесотехническом техникуме. Мама сейчас вместе с моим мужем в районе, муж тоже лесовод.
— Жаль, — задумался он, — так приятно было бы повидать вашу маму, хотя, наверно, она и забыла меня совсем. А лесоводом и я собирался стать в свое время... пришлось, однако, больше сожженные или снесенные снарядами леса повидать.
— Сейчае на время пришлось оставить учение... у меня маленький.
А под яблоней стояла колясочка, в ней вдруг захныкало, и женщина торопливо подошла, приподняла сонного, сменила под ним простынку, а он продолжал спать.
— Как зовут вашего сынка? — спросил Евстафьев.
— Петя. Мы с мужем хотели назвать Михаилом, но мама настояла на Петре.
Она ничего не знала, Ксения, она выросла уже после воины, давно другая жизнь была и у ее матери, а он прожил целых три жизни: одну — до войны, другую в войну, теперь шла и третья, с двумя внучками, сын работал главным инженером на химическом комбинате в Новомосковске, а он, Евстафьев, жил один: жена несколько лет назад умерла, в московской квартире никто не ждал его, и Костюков со своим простым, хорошим сердцем понимал, что генералу одиноко одному, и всегда норовил посидеть между служебными поездками у него возле телевизора, подойти к телефону, сказать тому, кому нужен генерал: «Сейчас доложу», все по правилам, старательный и исполнительный Костюков.
— Может быть, чаю выпьете? — предложила Ксения неуверенно: все же не так-то часто заезжали в их дом генералы.
— Спасибо, но мы на ходу, вечером нужно быть в Москве. Просто захотелось перечесть одну давнюю страничку. Это хорошо, что вы лесоводом станете, людям нужны леса, а не гари или лесные завалы против танков.
— Съешьте хоть яблоко... это хорошая антоновка.
И она выискала на перильцах большое, дозревшее яблоко.
— Отличное яблоко, — одобрил Евстафьев, откусив кусок.
— Я дам вам на дорогу... пожалуйста, мне будет так приятно, жену угостите.
Но он не сказал, что ему некого угощать.
— Передайте вашей маме — заезжал по пути с военных учений Петр Евстафьев; может быть, она все-таки вспомнит это имя.
И по какому-то сложному ходу мыслей он подумал вдруг: почему мать Ксении настояла, чтобы назвать внука Петром, и что-то дрогнуло в глубине сердца...
Ксения ушла за яблоками, а он остался сидеть на скамейке, смотрел в сторону колясочки, кроткий день сентября уже начал тлеть понемногу, и нужно торопиться, чтобы к вечеру быть в Москве.
— Мама будет жалеть, наверно, что вы не застали ее, — сказала Ксения, а Костюков, перекинув через плечо мешок, нес его к машине.
— И все же хорошо, что побывал у вас... а на вашу мать вы так похожи! Конечно, похожи на ту, какую я знал молодой, но и меня тогда еще не посыпало снежком.
Он поднялся, высокий, некогда поджарый, но и поныне, хотя раздался несколько, не оставил коня совсем, и время от времени манеж заменял былые дали...
— Передайте маме поклон, а моему тезке скажите, — и он кивнул в сторону колясочки, — генерал Евстафьев твердо обещал, что никакой войны он, ваш Петр, не узнает... так что пусть спокойно растет.
А когда отъехали от дома, Костюков сказал:
— Симпатичная ваша знакомая, товарищ генерал... яблок на целый взвод дала.
— Ловок ты... с тобой не пропадешь, — сказал Евстафьев задумчиво.
— Со мной у вас всегда будет порядок, товарищ генерал, — ответил Костюков.
Минуту они ехали молча, а машину подбрасывало на неровностях грейдера.
