Город строят тысячи народу. Голод согнал на строительство Серпухова мастеров аж из-под Можая и Дмитрова. Ухают дубовые бабы, звучит несмолкаемая частоговорка топоров, вереницею отъезжают телеги, нагруженные землей. Город строят тысячи, и два инока в посконине, мерно проходящие сквозь толпы работного люду и развалы земли, не влекут ничьего внимания. Но именно им надлежит содеять то, без чего город мертв и являет собою лишь плотское, тварное скопище людское, живущее, как и трава, и скот, и звери, и птицы, по законам животного естества. Они, иноки, должны подарить городу свет. Внести в это кишение плоти жизнь Духа. И тут ошибиться нельзя. Почему юный князь и скакал именно к Сергию, к Троице, дабы не подменить свет обманкою, ложным, отраженным блеском мертвого слова.
Храм жив возносимою в нем молитвою, монастырь — подвигом инока, город
— праведником, находящимся в нем. И без праведника не стоит ни город, ни село, ни весь. Потому и проходят неспешно два усталых, осыпанных пылью инока, удаляясь к устью реки, туда, где будет поставлен Сергием монастырь «на Высоком». И пусть Афанасий, проживши несколько лет, оставит игуменство и уедет в Константинополь, где купит келью в монастыре да там и умрет, посылая на родину иконы и книги. На его место тотчас придет другой игумен. В сраме войны, мора и глада, в кипении злых страстей, в деловом перестуке секир, в усилиях пахаря, в мужестве воина — страна жива праведником!
Сергий, мерно ударяя посохом в землю, проходит сквозь город. Он пройдет, он уйдет, угаснет его земная жизнь, протекут столетия, но памятью преподобного Сергия будет и через столетия славиться наша земля.
На Москве пыль, жара, вонь, всяческая неподобь. Ветра нет, и в Кремнике не продохнуть. Но дума все-таки собралась. Из Орды прискакал с важными вестями Федор Кошка, а из Нижнего — тесть великого князя московского, Дмитрий Костянтиныч, самолично повестить об избиении мамаевых татар и попросить совета у зятя.
Душно. Бояре то и дело отирают обильно струящийся по лицам пот. В деревнях у них, у каждого, в разгаре скотий падеж, голодные мужики, умирают люди и кони… И все-таки тут собрались победители, не желающие уступать ни завоеванной нынешней власти, ни накопленного предками добра. Кошка похудел, видимо изнемог и замотался в Орде.
— Что надобно Мамаю?!
— А шут его ведает! — отзывается Федор Кошка, дернув плечом. — Нынче его Черкас вновь выбил из Сарая, дак злобствует, требует нового серебра!
— Хватит!
— Попил кровушки! — раздаются дружные голоса.
— Кабы год как год, а то моровая напасть, засуха, кони дохнут! С каких животов?!
— Как таковая пакость могла произойти? — вопросил осторожный Афинеев суздальского князя. Дмитрий Костянтиныч глянул надменно, но и великий князь Дмитрий тоже перевел взгляд на тестя, следовало отвечать. Голенастый сухой суздальский князь гневно дернулся:
— Денис! — высказал единым словом главное. — Смерды, вестимо… Голод, грабежи… А тут в соборе: «доколе», мол! — князь сердито отводит взгляд.
— Где посол? — вопросил, в очередь, Иван Мороз.
— Сарайка? Сидит с дружиною на воеводском дворе! — устало отзывается князь. — Я приставил охрану и корм выдаю.
— Сколько их? — поинтересовался Александр Всеволож.
— Да сотни… две наберется, ежели всех сосчитать! — неуверенно протянул Дмитрий Костянтиныч.
— А было?
— Полторы тысячи!
Бояре молча переглядываются. Кое-кто полез в затылок пятернею. Нижегородские смерды славно-таки поработали!
— А почто и вел эстолько! — высоким голосом возражает Григорий Пушка.
— Узбековы времена похотел воротить! Ну, разорили бы несколько городов, народу побили! Того хотите, бояре?!
Ему не отвечают. Только Данило Феофаныч, в очередь, утирая красным тафтяным платом взопревший лоб, произносит спокойно:
— Такого Мамай не простит!
— Да и так-то… — поддержал Данилу Дмитрий Зернов. — Послов ить побили! Нехорошо! Не по закону таковое творить!
— Смерды… — отозвался устало Дмитрий Костянтиныч. — Не сдержать было!
— Тамо таковое дело, — вновь заговорил Кошка. — В Хорезме сейчас подымает голову Тимур, сильнее его нынче никого нету; в Белой Орде Урус-хан, тоже воевода суровый. И тот и другой без нашей помочи живо Мамаю хребет переломят! И так уж все волжские грады истерял! Сидит на Дону, на вчерашних половецких кочевьях, от кафинской торговли да от нас токмо серебро и емлет. А все новым Батыем себя мнит! Требует даней, как при Чанибеке-царе, а на поди! А того в толк не берет, сколь ему уже за ярлык заплочено! Не поддержал бы Михайлу, не вверг нож в ны, дак и дань мочно бы дать по-старому!
Мужающий князь на престоле тут разлепил губы, сказал заносчиво (хотел спокойно и твердо, но не получилось).
— Прежней дани ему от нас не видать! Придет на Русь — встретим с оружием!
Бояре, многие, скоса глянули на своего князя. Редко доселе размыкал уста, но владыки нет, и должен же князь когда-то начинать править?!
— С оружием… — протянул, покачавши головою, Матвей Бяконтов. — А где оно?
Окольничий, Тимофей Василич, сказал отрывисто:
— Рати не собраны! Надлежит помыслить путем! А токмо и уступать Мамаю не след!
