– Нахал! Бессердечный человек! – заявила Анна Михайловна, последний раз подпрыгнув и толкнув Петю в грудь назад к двери, затем, тяжело дыша, свалилась на стул возле зеркала и стала молча и бессмысленно смотреть на молодого верзилу, основательно исхудавшего за неделю неврастении и тоски, с трудом сдерживающего приступ кашля; жалея ее, он сказал:
– Вы меня мучаете, Анна Михайловна… Скажете ли вы наконец, что с Олей? Где она сама? Что случилось?
– Я должна вас спросить, я! – вновь повысила голос Анна Михайловна. – Боже мой, Боже мой, упустить такую девушку! Да, да, мне нечего вас оберегать, я все скажу! – мстительно продолжала она, заметив, как Петя вздрогнул. – Я настоятельно советую ей побыстрее выйти замуж за другого! За человека, который ее любит еще со школьной скамьи, который ее обожает и готов для нее… на все, понимаете, на все! И она просто дура, что не сделала этого до сих пор.
– Анна Михайловна…
– Нет, нет, выслушайте меня до конца! Не делайте взволнованный и страдающий вид, не стройте из себя благородного юношу! – остановила его она и, немного отдохнув, вновь пошла в наступление: – И даже это не главное, вы, безжалостный человек, растоптали в ней личность! Понимаете, личность! Такая гордая, с такой прекрасной душой – и вот ей встречается на пути такое… такое… бесчувственное млекопитающее в штанах, представляется этаким непорочным ангелом – и она забывает все; она готова на все! И идет на все! Она ничего больше не видит, и не хочет знать. Боже мой, Боже мой! Слышите, немедленно освободите ее душу, немедленно! Я требую!
– Как же я освобожу! – теперь уже пришел в волнение и Петя и потребовал: – И не смейте меня оскорблять! Я этого не выношу!
– И не подумаю! – заявила хозяйка вскакивая и снова подступая к нему. – Вы получаете по заслугам! Вы… вы…
– Стойте! Вы ведь добрый человек, вы и мухи не обидите… Зачем же так? – с невольной укоризной и обидой оборвал ее Петя; у него губы задрожали, и тогда Анна Михайловна, всхлипнув, сама ткнулась маленькой головкой ему под мышку и расплакалась.
– Скверно! Как это скверно! – говорила она сквозь слезы. – Зачем же люди мучают друг друга… Как вы могли! Как вы могли!
– Да что, что я мог! – выходя из себя, почти закричал Петя, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватить ее за плечи и как следует не тряхнуть. – Что же я, наконец, сделал? Что? Говорите…
– Вы еще и актер! Вы еще и не знаете! – не желая сдаваться, возмущалась и Анна Михайловна. – Она не успела уехать в командировку, а вы уже у другой, вы уже… Она даже ребенка от вас не захотела! Она… Боже мой, что я говорю…
– У другой? У какой другой? Какого ребенка? Что за галиматья… Подождите… Да не прыгайте вы, ради Бога! – окончательно сорвался Петя, затопал и, чувствуя, что краснеет, все же не дрогнул под пронзительным взглядом безмерно разгорячившейся старушки, поймал ее руки, легонько сжал их. – Не было этого, ложь! Ложь! Как вы можете не верить… мне! – выдохнул он, сам себе изумляясь и клянясь в первую же встречу свернуть Лукашу шею («Он! Он, мерзавец! – стучало в голове. – Больше некому!»), и в то же время увлекая хозяйку из прихожей в комнату. – Нам необходимо поговорить! – требовал он. – Отвратительная мерзкая ложь! Так вот оно что! А я мозги вывихнул, никак ничего не пойму! Нет, этого так нельзя оставить! Как же она могла! Нет, вы окончательно все с ума сошли. Успокойтесь, вы успокойтесь, вы же видите, я спокоен, я – ничего… Ах, черт возьми! Это был бы непременно сын… Понимаете – сын!
– Что за чушь! – слабенько выкрикнула окончательно обессилевшая хозяйка. – Откуда такая уверенность?
– А я говорю – сын! Я знаю!
