– Хватит, Феклуша, – с той особой, снисходительно-ласковой интонацией в голосе, с которой он всегда обращался к Феклуше в присутствии посторонних, сказал лесник; с выражением полнейшей готовности повиноваться Феклуша, не поняв, повернула к нему маленькое детское личико.
– Хватит дров, говорю, что ты, быка собираешься жарить? – опять сказал лесник, и она с готовностью закивала и скрылась за легкой дощатой переборкой, ограждавшей место ее постоянного жилья.
– Странное существо, – со сквозящим холодком в душе Петя проводил ее взглядом, но лесник не поддержал разговора. – Я, дед, о делах постепенно расскажу, не сразу. Ничего, что мальчишка-то не возвращается? Темнотища на дворе…
– Не пропадет… В лесу переночует, ив в первый раз…
– Как-то непривычно у вас, – с уважением выждав, признался Петя. – Феклуша эта… Денис ночами в лесу бродит… он ведь совсем еще мальчик…
– Парень пошел хозяина искать, – лесник незнакомо жестко усмехнулся в седые, неровно выправленные усы и, встретив непонимающий взгляд внука, пояснил: – К нам на пасеку зверь повадился, ульи грабит, медок любит… Старый знакомец… Медведь… В округе хозяином жалуют. Позавчера два улья разорил, а Денис осерчал, за ружье да в лес. Зелен еще парнишка, горяч… Он хозяина по глухомани где-то нашаривает, а тот нынче в ночь опять на пасеку забрел – больно уж медок по душе пришелся. Придется по порткам всыпать хозяину…
– Прости, дед, – не удержался Петя, – Говоришь, мальчик ушел… зверя убить? Медведя?
– Ну да, что тут непонятного?
– Убить медведя?
– Мало ли что кому в голову втемяшится! – усмехнулся лесник. – С чем пошел, с тем и вернется.
– Так спокойно говоришь, – рассердился Петя. – Медведь же, не заяц!
– Вот, вот не заяц – медведь, хозяин! – подтвердил лесник с каким-то особым, одному ему ведомым значением. – Парню и за версту к нему не подступиться! Стар да умен хозяин… Лучше скажи, как сам-то живешь?
На минуту Пете опять показалось нереальным свое присутствие здесь, в тяжелых, потемневших от времени стенах, и сидевший напротив родной дед с непонятной жизнью, и племянник, выросший здесь, на кордоне, рядом с деревенской дурочкой и сейчас отыскивающий хозяина где-то в лесу…
– У меня все нормально, дед, мотаюсь по командировкам, пишу, потихоньку печатаюсь… Одним словом, нормально… Правда, дед! – Под недоверчивым взглядом лесника смугловатое брюхановское лицо внука вспыхнуло. – Время идет слишком быстро! Полоса, что говорить, непростая, все-таки, сволочи, разогнали нашу дальневосточную контору, Обухова, академика нашего, я тебе рассказывал, дожирают, а я… что я? Что я могу? Попытался написать честно, куда! Вернули статью. Шарахаются, как от чумного. Самая демократическая страна! Черт знает что! Елена Захаровна кое-как уломала, поезжай, говорит, проветрись, а то совсем спятишь. Черт знает что! – повторил Петя и сглотнул трудный, перехвативший горло комок. В чемодане у него лежала бутылка хорошего марочного коньяка, и он, вспомнив, быстро вышел и тут же вернулся, с деланной веселой усмешкой опережая остерегающие слова деда, бодро тряхнул бутылкой, поставил на стол.
– Обещаю тебе, дед, единственный раз. За встречу… Когда в последний раз виделись?
Лесник сдержался, промолчал; московский гость выпил, сам же хозяин, не притронувшись к своему стакану, поморщился.
– Ладно, Петр, – сказал он, – Отчего ты мать так величаешь? А?
– Елену Захаровну? – переспросил Петя. – Не знаю, дед… Ничего не могу с собой поделать. Отца не могу забыть! Отчим – мужик редкий, из тягловой породы, ты верно однажды определил, у тебя глаз наметанный, а вот накатит на душу, вся благодать к черту… Не могу! – он снова отхлебнул. – Отца не жалела, хоть бы она отчима поберегла, работа у него адовая, а она со своей профориентацией носится, как будто она ее изобрела. Да если бы даже и она открыла! Человек все так же топчется, – ни шагу вперед. Пожалуй, наоборот… Елене Захаровне ведь только она сама нужна, ее самовыражение, муж тянет, и ладно!
Лесник налил из глиняного кувшина парного молока в кружку, придвинул внуку, стараясь не показать своего неодобрения услышанному, но внук почувствовал, взял кружку и молча глотнул из нее.
– Выпей, выпей, осади горечь, нутро очищает. Твои завилюженные слова-то не по моей башке…
– Заговорил я тебя, дед…
– Отчего не послушать? – возразил лесник. – Очень уж сурово о матери-то… мать она мать, другой никому не дадено… Сам признаешь, Константин-то вроде ничего мужик, старого еще закала, совестливый…
Пристально взглянув деду в глаза, Петя хотел прощаться и идти спать, но было неловко оставлять деда расстроенным.
– Знаешь, последнее время звонит один чудик, – вспомнил Петя, переводя разговор на другое, – расспрашивает о тебе, утверждает, что он вроде бы твой старый знакомый, даже соратник… Некий Анисимов Родион Густавович… Имя-то каково! Просится приехать взглянуть, говорит, отца моего знал и даже укрывал в войну от немцев… Помнишь такого?
