– Не бреши, – оборвал лесник и увидел, как у Василия заходили, перекатываясь, тяжелые желваки. – Зелены вы еще старого гуся на мякине морочить. Говори, самому легче станет.
В окно, в просвет занавесок разбойно ворвался солнечный луч, и лицо Василия дрогнуло.
– Что ж, Илюшка тебе не сказал, батя? – сцепив руки на коленях, Василий вымученно усмехнулся. – Сам посоветовал после того письма уехать подальше…
– Какого письма? – настойчиво переспросил Захар, не отпуская глаз Василия, и тот сдался.
– Ладно, батя, – сказал он тихо, чувствуя облегчение от своей решимости, – раз ты уж такой дотошный… пришло такое письмо, без подписи, из Зежска, что ли. Никакой я вроде и не Дерюгин, никогда не был им, а так… понимаешь… отец у меня…
– Молчи, – тяжело уронил лесник, с трудом сдержал мутную поднявшуюся тяжесть в груди, стараясь осадить ее, не пустить дальше. – Был Дерюгин и останешься… Молчи…
– Батя!
– Молчи, я знаю правду… Неподъемная она, – любой подломится, – как-то непривычно жестко, словно издалека, сказал лесник, глядя мимо Василия в окно и вспоминая берег другой реки, забитый молодым лесом погост, затемневший крест под одинокой березой, старого Коржа рядом с дубовой колодой, приготовленной для самого себя. – Сотвори свое, тогда и суди. Других-то как судить? Время проклятое, на всю Россию тавро пришлепнули, до сих пор от него смердит… А живая кровь, она не терпит, нету того знака в русском теле, размыло, унесло живой кровью. Сколько ее пролилось безвинно да напрасно, в дурном сне не увидишь. Тебе выпало жить – живи…
– Я, батя, уехал, за детей испугался… Чую, братцу Илье неудобно рядом со мной, – теперь уже свободно и быстро сказал Василий, блестя глазами. – А за детей душу готов отдать, вот и тебе не писал, все в себе переживал, боялся… Узнают, опять начнут разыскивать. Думаю, за что такое, за что? Ладно, а если дети узнают? Аня тоже… Ну нет, думаю, – оглянувшись на дверь, Василий понизил голос почти до шепота, – пусть уж такой груз вместе со мной и канет на тот свет!
– Э-э, опять на перекладных… И мать проведай. Она муку смертную приняла. Лучше ее я никого в жизни не знал. Вот Вера-то вся в нее. Дал бы Бог еще свидеться.
– Батя, да я! Да я за Верку, да за тебя, батя! – не выдержал Василий, вскочил, тяжело протопал к окну, постоял, отодвинул занавеску. Видно было, как сизо отливала под солнцем рябь реки. Скомканные, торопливые слова Василия отдались в самом сердце, но думал сейчас лесник не о нем. «Ах ты, Илья, Илья, – говорил он себе потерянно. – Что ж ты так-то не по-людски? Неужто все у тебя чужое от отца-матери… как так?»
– Ты, батя, после всего мне еще дороже. Я только тебя прошу – Илюшке ничего не пиши, не говори… Не надо. В начальство вышел, сердце ожирело, баба под стать попалась. Хорошо вышло. Видеться нам больше не к чему, притворяться не надо, – прорвались к Захару, словно из какого-то марева, слова Василия, и лесник, соглашаясь с ним, кивнул, думая, что у этого характер устоялся, в свой час железинка и проступила. – Знаешь, лежу как-то ночью, думаю, а ты прямо перед глазами живой, даже руку твою чую… Вроде я совсем сопатый еще, а ты положил мне лапищу-то свою на макушку, тяжело и тепло мне, батя, от твоей руки… Скажи ты мне – прими смерть, приму, скажи живи – буду жить… Да ничего я никогда не боялся и не боюсь… Знаешь, батя, отогрел ты мне душу…
– А, черт! – отвернулся Захар, засопел, зажмурился, с силой протирая глаза, стыдясь своей слабости, чувства какого-то трудного, большого, неведомого счастья. Василий подошел, сел рядом; оба сейчас знали друг о друге все, даже самое тайное, то, чего даже самому себе знать было нельзя и не положено, и неизвестно, чем бы все кончилось, но тут в комнату шумно ворвался Серега, поглядел на отца, на деда, озадаченно похлопал глазами:
– Вы чего тут?
– Иди, иди, сейчас придем, мы скоро, – не глядя на сына, попросил Василий.
– Погоди, Серега, стой, – подал голос Захар, крепко, с ожесточением вытирая тыльной стороной ладони глаза. – Что тут особого… Сколько лет с твоим отцом не виделись… Когда теперь свидимся… Можно так и помереть…
– Почему? – спросил Серега, строго перебегая взглядом с отца на деда.
– Старый я уж очень, – просто сказал лесник. – В Москве ждут, ехать надо, в срок быть обещался.
– Дедушка, да ты что? – горячо запротестовал Серега. – А ты не уезжай! Ты знаешь, ты оставайся с нами насовсем, чего тебе уезжать, такой рыбалки нигде больше не найдешь… дедушка, а?
– Ладно, Серега, ладно, – остановил его Захар. – Это я к тому, чтобы в другой раз вы ко мне все приезжали, мне в другой раз до вас далеко… могу не доехать. Я бы остался, хорошо у вас, да нельзя никак, ждут меня, я быть в срок обещался…
– Мамка завтракать зовет, – хмуро сказал Серега, помолчав. – Ей на работу…
– Спасибо, мы сейчас.
