— О чем ты, Алексей, ни–ни… И слышать о нем не желает. Зато из Парижа зачастили людишки разные. Чего–то готовят.
— Знамо дело, чего против нас может Людовик готовить: турка поднять, расшевелить, татар крымских, а сами меж тем тихонько в Черное море корабли шлют, фарватер меряют.
— И об этом знаешь? — удивился Бестужев–старший.
— А то как, не зря хлеб жую и к государыне на доклады хожу. Кое–что известно. Но более других меня Фридрих беспокоит, хитрая бестия. Он хоть и шлет к императрице любезные письма, но замышляет себе кусок пожирнее оттяпать…
— На Саксонию нацелился, — вставил слово Михаил Петрович.
— Верно, верно. А потом и Марии—Терезии не поздоровится, а там уже и наш черед придет. Попридержать его надо, как думаешь?
— Не мешало бы, но ведь он нас не послушается, как я думаю. Не будет разрешения спрашивать. Наши земли он не трогает, армию против него не пошлешь, а то знаешь, сколь шуму будет…
— Главное, государыне объяснить, что он за фрукт, Фридрих этот.
— Кто мешает? Поди, при дворе каждый день бываешь.
— Каждый–то каждый, да только у государыни нашей, как тебе известно, то головка бо–бо, то собачка любимая подохнет, то… — канцлер безнадежно махнул рукой, отвернулся, подошел к письменному столу, взял табакерку, осторожно отсыпал на ноготь большого пальца небольшую порцию табака, нюхнул, блаженно закатил под лоб глаза. — Не желаешь? — спросил брата.
— Отвык, прости, а вот трубочку закурю, — Михаил Петрович вынул из бокового кармана трубку с прямым мундштуком, — вели огня подать.
Хозяин дома негромко звякнул колокольчиком, и тут же возник лакей, держа в левой руке зажженную свечу, с поклоном подал ее старшему Бестужеву и молча удалился.
— Как тебе удается их в страхе держать? — удивился Михаил Петрович, прикуривая от свечи. — А у меня что ни лакей, то пьяница или бабник, не доорешься иной раз….
— Каков господин, таков и слуга, — улыбнулся глазами Алексей Петрович, — али не знал?
— Но–но, ты мне это брось, не озорничай. Жалею пороть их, вот и творят, что в голову взбредет.
— И я не порю, а сразу в рекруты — и весь сказ.
— Как Андрей твой? — поинтересовался старший Бестужев.
— Лучше не спрашивай. Все то же, толку никакого. Его вот в рекруты не сдашь, сорт не тот. Тебе ладно бездетному жить, а мне… Как старшего схоронил, то думал Андрюшка первым помощником станет, да все без пользы. Денег который год ему на руки не даю.
— И об этом слышал, — обмолвился Михаил Петрович со вздохом. — Не та нынче молодежь пошла.
— Не говори. Размазня! Погляжу еще малость, да и в монастырь направлю. Пущай до конца дней в волосянице походит, с кваса на хлеб перебиваясь.
— Не трави душу, не поможет. Давай–ка о делах потолкуем. Есть у меня задумка одна, как императрице глаза на Фридриха и его проказы открыть. Рассказать?
— Конечно, — оживился Алексей Петрович, — почему сразу с этого не начал? Говори, рассказывай…
— Да особо не о чем и говорить. Мыслишка одна у меня вертится, а как к ней ноги приделать, и не знаю. Семейство все еще там, в Холмогорах, неопределенно взмахнул он рукой.
— Что это ты про них вспомнил? — моментально насторожился Бестужев–младший. — Лучше из головы выкинь, забудь о семействе том, а то и до греха недалече.
— Царевич верно уже в возраст вошел, — не слушая брата, продолжал Михаил Петрович, — а слышал я, будто Фридрих им, ох, как интересуется.
— Надо думать, — прошелся по комнате граф Алексей Петрович и, бесшумно приоткрыв дверь, глянул в коридор, но там никого не было.
— Не доверяешь слугам? — проводил его взглядом Михаил Петрович.
— А ты, можно подумать, кому–то доверяешь? Особенно, когда речь о собственной голове идет. Доверяй, да проверяй.
— Правильно делаешь, дело нешуточное. Слыхал я от верного человека, будто король желал бы при своем дворе нашего высокого узника держать. Понимаешь, о чем я?
— Как не понять, не совсем пока ум потерял. Не по зубам ему этот кусок окажется. От Петербурга до Холмогор курьер туда и обратно почти за две недели оборачивается. А из Пруссии? Глупости это все.
— Может, и глупости, но только мог бы и ты, братец, свой интерес в этом щекотливом деле поиметь.
— Это как? — глаза Бестужева–младшего неожиданно зажглись, и он подошел вплотную к старшему брату, ухватил его за пуговицу на кафтане, потянул к себе, прошептал с придыханием. — Знаешь ли ты, что я тебя по долгу службы должен сейчас к Алексашке Шувалову в Тайную канцелярию отправить? Не мальчик, поди, должен понимать, о чем речь ведешь.
— Да послушай ты! Знаю, о чем говорю. Фридрих — мужик упрямый: чего задумает, то обязательно исполнит. Будет руки тянуть к Ивану Антоновичу пренепременно…
— Отрубим те ручонки, с корнем отрубим, — жестко произнес Алексей Петрович, выпуская из пальцев пуговицу на кафтане у брата и отходя в сторону.
— Ишь, Аника–воин, раздухарился! Ты мне дашь до конца договорить, а то ведь пойду, мое дело сторона, я тут никаких выгод иметь не буду.
