Роуз накинула конец одеяло мне на плечи, притянув меня к себе, и закутав в мягкую шерсть. Она ничего не говорила, и даже не пыталась меня обнимать. Она была вдовой достаточно долго, чтобы знать, что словами тут не поможешь, а объятия другой лишь усилят боль от тоски по моей жене. Вместо этого она сидела рядом со мной, крепко укутав нас в одеяло, и положив ладонь мне на спину.
И я был благодарен за это.
Когда моя буря миновала, а щёки высохли, она сказала, глядя на волны:
— Полностью это не пройдёт никогда. Порой у меня проходят недели или даже больше без всяких происшествий, а потом что-то напомнит мне, и всё возвращается, почти с такой же болью, как в первый день. Это может быть что угодно — запах кожи, или очертания отбрасываемой деревом тени. Старые воспоминания оживают, и я внезапно теряюсь.
У меня ныло в груди:
— Как ты это выносишь?
— Никак, — ответила она. — Поначалу я делилась горем с детьми. Это казалось естественным. Они тоже горевали, и я хотела, чтобы они помнили. Но они были маленькими, и со временем их воспоминания о нём потускнели, а в месте с воспоминаниями ушло и горе. Я наконец осознала, что делаю им только хуже… они шли на поправку, а я лишь заново открывала старые раны, поэтому я перестала показывать им свою тоску. Я закрывалась в своей комнате, и оставалась там, пока та не проходила. Шли годы, и я убедила себя, что я в этом одна. Память о Дориане была моей ношей, и я считала, что если сброшу со своих плеч эту печаль, то получится так, будто Дориана никогда и не существовало.
— Это же неправда, — сказал я ей. — Я часто думаю о нём, и даже если твои дети забыли, то я уверена, что Элиз горюет не меньше тебя.
Роуз кивнула, шмыгнув носом:
— Как мать, я это понимаю. Но для одиноких людей с разбитым сердцем истина часто неудобна. Мы держим боль ближе к своим сердцам, и притворяемся, что кроме нас её никто не чувствует.
Думая о Роуз, одиноко плачущей в своей комнате, я пожалел, что не сделал для неё за эти годы больше. Мы с Пенни держали её и её семью близко, пытаясь облегчить ношу, но спасти людей от внутренней боли было невозможно. Я сам провёл достаточно ночей в своей тёмной и пустой спальне, чтобы отлично это понимать.
Я взял её за руку:
— Отныне мы будем вспоминать о нём вместе. Когда такое случится ещё раз, не бойся поделиться со мной.
Роуз прислонилась головой к моему плечу:
— Ладно, но только если ты позволишь мне сделать для тебя то же самое.
Свет вернулся в мир Чада Грэйсона, когда Элэйн сняла накрывавшую их завесу невидимости, позволив миру захлестнуть их, перегрузив органы чувств. Они стояли на лесной прогалине, что с точки зрения Чада было вычурным обозначением поляны среди деревьев. «Что важнее — где именно находятся эти деревья?».
— Элэйн… — начал он.
— М-м-м? — отозвалась она. Судя по её виду, в этот момент Элэйн очень гордилась собой, хотя Чад не мог быть уверен. Возможно, она просто так выражала на своём лице эмоцию «я только что едва не умерла, но теперь оказалось, что я таки живая».
Он решил проявить такт, на всякий случай:
— Я, может, и ошибаюсь. Но это же не дом Мордэкая, верно?
— Если только это не лес рядом с его домом, — услужливо подал мысль Сайхан. — Но тут нету склона, и запах неправильный.
— Конечно же это не он, — сказала Элэйн. — Роуз подумала, что отправиться туда могло бить плохой идеей. Первым делом они станут искать там. Мы сейчас в лесу к востоку от Албамарла.
Чад зыркнул на неё:
— Значит, вода, которую я слышу — это Река Мёртл?
Она с довольным видом кивнула.
— Насколько восточнее Албамарла мы находимся? — спросил Чад, скрипя зубами.
— Недалеко, где-то в миле или двух. Ты выглядишь не очень радостным. Я-то думала, ты будешь доволен, — сказала она.
Охотник развернулся, и направился разгневанной походкой в сторону реки. Кончики его ушей покраснели, и создавали впечатление, что слово «походка» было, возможно, слишком мягким для описания его движения. Он был весьма раздражён.
Элэйн и Сайхан пошли за ним, она — с озадаченным выражением лица, в то время как Сайхан выглядел задумчивым. Здоровяк уже знал, почему его друг злился. Его ситуация тоже могла бы раздражать, но в последние годы он махнул на такие вещи рукой. Сайхан предпочитал наблюдать за тем, как Чад злился за троих. «И вообще, у него это лучше получается», — подумал рыцарь.
— Что не так? — спросила Элэйн. — Ты же лесничий, верно? Ну, добро пожаловать в лес!
Чад не оглянулся. Он продолжил двигаться вперёд, но поднял в воздух палец:
— Во-первых, мы всё ещё на расстоянии плевка от своры проклятых богами волшебников, которые все хотят нас угробить! Во-вторых, мы в ебучем лесу, у нас нет ни хуя ни съесть, ни выпить. — Он развернулся лицом к ней, шагая задом наперёд: — Акцент на слово «выпить», милочка. — Затем он развернулся обратно, и снова гневно зашагал вперёд. — В-третьих…
— Надо было догадаться, что ты будешь ныть насчёт алкоголя, — перебила Элэйн.
