Практикант закатил глаза и большим пальцем правой руки нажал на кнопку на руле, включив громкую связь.
– Слушаю, папа! – воскликнул Ингольф.
– Добрый день, сын мой!
«Сын мой? – удивился Херцфельд подобному обращению. – Боже, сенатор по внутренним делам и с домашними разговаривает так же напыщенно, как и во время выступлений по телевидению».
Ингольф бросил на профессора извиняющийся взгляд и проговорил:
– Пока все плохо, я сейчас в пути и не…
– Вечно у тебя все плохо, – грубо перебил его отец.
На миг в телефоне повисло тяжелое молчание, но потом сенатор сменил гнев на милость. Уже более дружелюбным тоном он произнес:
– У меня только что состоялся продолжительный разговор с Джо Харпером из Нью-Йорка.
– И что?
– Он сообщил мне, что деньги пока не отправил.
– Конечно, ведь мы тоже пока не пришли к единому мнению, папа.
Ингольф покопался во внутреннем кармане пиджака и вытащил пачку жевательной резинки. В этот момент Херцфельд заметил на практиканте сшитую на заказ дорогую рубашку с золотыми запонками и поневоле задался вопросом:
была ли она надета на фон Аппене-младшем под халатом, когда он вошел в секционный зал? Видимо, в парадном облачении Ингольф ходил даже в университет. Придя к такому выводу, Пауль удивился непостижимости образа мышления людей, способных в самый неподходящий момент обращать внимание на второстепенные детали.
– Сынок, я думал, мы все уладили. – В голосе сенатора вновь зазвучали металлические ноты.
К удивлению Херцфельда, Ингольф, по-видимому, радовался начавшейся полемике. Все внимание практиканта оказалось направленным именно на этот разговор, и он даже вытянулся на водительском сиденье.
– Итак, ты усилишь полицейское присутствие на станциях метро? – спросил Ингольф отца.
В ответ фон Аппен-старший тяжело вздохнул:
– Казна Берлина пуста. Как мне это профинансировать?
– Дай немного подумать.
С этими словами Ингольф принялся выбивать пальцами дробь на руле. Он наморщил лоб, а потом произнес:
– Мне пришла в голову одна мысль. Знаешь, есть такое волшебное слово, и звучит оно так: «Экономия».
– Сынок, ты в этом ничего не понимаешь.
– Так уж и не понимаю? Я скажу тебе, чего действительно не понимаю. Вчера мне бросился в глаза рекламный баннер берлинского водоканала.
– И что?
– А то, что это является рекламой монополиста, что само по себе абсурдно. У меня все равно нет выбора, от кого будет поступать вода в мой кран. По моим скромным подсчетам, столь бессмысленная рекламная кампания обошлась налогоплательщикам как минимум в один миллион евро.
– Может быть, но мне требуется около тридцати пяти миллионов только для увеличения полицейского присутствия на улицах. И это ежегодно!
Голос сенатора зазвучал как во время дебатов на ток-шоу.
– Случай с баннером – это только пример, папа. Ты же сенатор, будь креативным, иначе…
– Ты что, мне угрожаешь?
– Нет, только предупреждаю. Как юристу тебе должна быть понятна разница между угрозой и предупреждением.
В разговоре между отцом и сыном возникла пауза, а Херцфельд, пытаясь понять услышанное, внимательно посмотрел на Ингольфа. Однако никаких изменений в облике практиканта он не обнаружил – перед ним сидел все тот же нахальный, можно даже сказать, наглый и очень молодо выглядевший человек. Только этот облик никак не соответствовал произнесенным им словам. А сказал он следующее:
– Ты свободный человек, папа, и у тебя есть выбор. Или ты хочешь, чтобы я щедро профинансировал твою предвыборную кампанию, или…
– Ну хорошо, когда я могу рассчитывать на твои деньги? – нетерпеливо перебил его сенатор, видимо поняв, что спорить с сыном бесполезно.
– Сразу после пресс-конференции, на которой ты объявишь о дополнительном наборе полицейских. Однако поторопись. Только вчера на станции метро «Лихтенберг» был избит еще один пассажир. Сейчас он в коме, – заявил Ингольф и с легкой улыбкой, как бы извиняясь за столь жесткий ответ, дал отбой связи.
После разговора эта улыбка продолжала играть на сложенных бантиком губах практиканта, делая его еще моложе. У Херцфельда же от удивления чуть не отвисла челюсть. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но промолчал.
Некоторое время профессор сидел молча, но потом не выдержал и сказал:
– Это не мое дело, но…
– Мне жаль, что вам пришлось слушать наш разговор, – не дав Херцфельду договорить, повернулся к нему Ингольф.
– Ничего вам не жаль.
В ответ практикант на миг оторвал руки от рулевого колеса и поднял, как будто собрался сдаваться в плен, и произнес:
– Вы видите меня насквозь. Но мой отец сам виноват, ведь я хотел его предупредить, что в машине не один, а он не дал мне договорить.
– Не желали вы его предупреждать, – вновь пошел в атаку Херцфельд, а мысленно добавил: «Ты хотел, чтобы я это услышал!»
В ответ Ингольф улыбнулся еще шире.
«Не хватало еще, чтобы он начал свистеть, – пронеслось у Пауля в голове. – Это была шутка, или современные нувориши, у которых на губах еще молоко не обсохло, действительно вершат судьбы берлинской политики?»
– Сколько вам лет? – спросил он.
– Двадцать один.
– И откуда…
– У меня деньги?
