– Послушай, Линда! Я клянусь тебе всем, что мне дорого, в том, что найду способ самое позднее через два часа быть рядом с тобой.
Ингольф с сомнением посмотрел на профессора, но тот не обратил на него никакого внимания и, глядя на дорогу, проговорил:
– А до тех пор у тебя есть выбор: либо сидеть сложа руки, глядя на трупы, либо помочь мне найти место, где прячут мою дочь.
Линда промолчала, и тогда Херцфельд рассказал ей о том, что он увидел на экране ноутбука Мартинека в самом начале видеозаписи. Как его бывший коллега сжимал в руке черенок от метлы и о насечках на нем, которые Свен нанес ножом.
Теперь эти кадры из видеозаписи приобретали зловещий смысл.
– До сих пор Мартинек оставлял мне сообщения непосредственно в трупах. Сейчас же, боюсь, он врезал известие в черенок.
– А я боюсь, что ты меня просто используешь, – заявила Линда и отключилась.
– Проклятье! – в сердцах воскликнул Херцфельд и стукнул кулаком по отделанному кожей рулю.
– Гм, – буркнул себе под нос Ингольф, которому стало заметно лучше.
Во всяком случае, его зубы больше не выдавали дробь и позволяли произносить слова членораздельно:
– Два часа, говорите?
При этом он кивнул в сторону экрана навигатора, на котором в тот момент высвечивалось расстояние до побережья.
– Даже если мы будем держать такой же темп… – начал было фон Аппен, но умолк, увидев, как Херцфельд включил левый поворотник, чтобы заставить впереди идущие машины покинуть полосу обгона. Однако через мгновение он все же не выдержал и заявил: – Такое просто невозможно.
После этого он опять внимательно посмотрел на профессора, который одной рукой лихорадочно листал адресную книгу своего мобильного телефона, едва не выдергивая мобильник из подставки.
– У меня такое впечатление, что среди ваших контактов есть телефон настоящего супермена, – пробормотал фон Аппен.
– Что-то вроде этого, – ответил Херцфельд, найдя наконец нужную запись.
Профессор нажал на символ, изображавший зеленую телефонную трубку, отгоняя от себя мысли о том, что этим звонком он окончательно подписывает смертный приговор своей дочери.
– Какие еще извещения? – спросили на другом конце телефонной линии.
– Никаких, кроме записи на автоответчике Ханны, – ответил Пауль.
– День похищения?
– Не знаю.
– Доказательства причастности Мартинека?
Немногословного человека, ответившего сразу же после первого сигнала вызова Херцфельда угрюмым «Да», звали Флориан Лейтнер, и был он руководителем оперативными действиями Федерального ведомства уголовной полиции Германии.
– Вскрытием трупов должен заниматься профессионал, – заявил своему коллеге Херцфельд. – И спрятанные в трупах указания навели меня на след. Кроме того, я лично смотрел видеоматериал, подтверждающий причастность Мартинека.
Профессор быстро перестроился и стал излагать факты в манере, в которой изъяснялся комиссар. При этом он обратил внимание, что краткость доклада в определенной степени помогала ему дистанцироваться от всего этого ужаса.
– К сожалению, компьютера с записью, на которой Мартинек проводит незаконное вскрытие, у меня нет.
При этом Херцфельд вспомнил, что монитор от ноутбука по-прежнему лежит на причале возле озера.
– Условия?
– Никаких. Я подозреваю, что это месть.
– Звучит нехорошо, – почти сочувственно пробормотал Лейтнер, что никак не вязалось с характером его взаимоотношений с Херцфельдом.
Дело заключалось в том, что Херцфельд и Лейтнер терпеть не могли друг друга, а причина крылась в патологической ненависти Лейтнера к жителям бывшей ГДР. Будучи начальником отдела по борьбе с незаконным пересечением границы и по противодействию принуждению к проституции, он не скрывал своей неприязни ко всему и к каждому, кто имел отношение к ГДР. Лейтнер без особого распоряжения даже не ездил в восточные районы Берлина, воспринимая это как принуждение к работе в Трептове. Он написал персональную жалобу в Конституционный суд о нарушении органами государственной власти гражданских прав жителей западной части Германии при введении надбавки к подоходному налогу и налогу на корпорации, поскольку эти денежные средства направлялись на развитие новых федеральных земель. Лейтнер вообще считал воссоединение Германии большей трагедией, чем Чернобыль и Фукусима, вместе взятые.
Сначала, узнав, что Херцфельд еще до падения Берлинской стены сбежал на Запад, Лейтнер видел в нем единомышленника. Однако потом он заметил, что Пауль не проявляет интереса к пошлым разговорам в пивной за столиком для постоянных гостей и не принимает участия в трепе за кружкой пива в конце рабочей недели о неблагодарных выходцах из восточных земель, из-за которых якобы ослабла национальная валюта. И с того момента его первоначальная симпатия превратилась в полную противоположность.
