Я был расстроен, о, как же я был расстроен! И я был экспрессивным молодым офицером. Я был всего лишь капитаном. Так что я никогда не отказывался высказывать свои мысли о том, что мы многое просираем, что есть вещи, которые мы не делаем должным образом. Я продолжал биться в стену. Мы занимались фигней. Я до хрипоты орал о том, что мы слишком зациклились на том, чтобы быть учителями, в то время как нам нужны исполнители. Я утверждал, что мы слишком многочисленны. Нас должно стать меньше. Я говорил об этом своим товарищам и руководству. Мне было насрать на то, кто меня слышит. Частенько за этим следовал вызов к начальству и взыскание. Но я чувствовал, что уровень моей подготовки позволяет мне говорить такие вещи. Меня всегда разочаровывали офицеры, равные мне по званию, наедине говорившие о том, насколько я прав, но которым не хватало духа высказать это публично, перед лицом начальства. Они были сделаны из другого теста, и мы прекращали общаться. В некоторых случаях бывшие друзья становились врагами.
Я думаю, что если бы в тот период, в 1963-64 годах, была бы какая-нибудь возможность избавиться от меня, Эд Мэтьюс и Мерт Келти, среди прочих, потянули бы за любые ниточки, чтобы добиться этого. Однако Базз Майли прикрывал меня. Затем та эскапада с сенатором. Я говорил откровенно. Я был редкой птицей. Так что никто не знал, что еще я выкину. Они не боялись меня как капитана, но как Чарли Беквит я представлял собой нечто иное. Некоторые говорили, что я был похож на потерявшую управление ракету. Они боялись. То, что я видел и то, о чем я знал, было для них угрозой. Но я был разочарован, и это добивало меня. В баре, в "счастливый час", я намеренно подсаживался к кому-нибудь из офицеров, которых я знал как бесхребетных, и докапывался до него, напирая на его некомпетентность. В итоге он уходил, бормоча: "Да этот Беквит сумасшедший!" Мне нужен был козел отпущения. Я делал это потому, что таков уж я есть. Да, я не совершенен…
Я начал проводить кое-какие необычные занятия в роте "В". Я отправлял радистов по домам, говоря им: "Идите домой, и развлекайтесь со своими женами как хотите, но вы должны будете отработать за сутки четыре радиосеанса. Если вы пропустите хоть один, я запишу вам самоволку". Затем я выдавал им длительные увольнительные, и они отправлялись по домам, прихватив рации, и ждали того, что им будет передано. И каждое утро я первым делом отправлял через наш радиоцентр азбукой Морзе первую страницу местной газеты "Фейетвилл Обзервер". Радисты, сидя дома по всей округе, должны были принять ее – всю страницу целиком, а затем передать ее содержание обратно со скоростью не менее четырнадцати слов в минуту. Некоторые заявляли, что это форменное издевательство, однако я знал, что если смогу добиться, чтобы операторы принимали и отправляли газетную страницу с хорошей скоростью, то в итоге у нас будут весьма хорошие радисты.
В январе 1964 года Базз Майли получил приказ отправиться в Сайгон, в Командование по оказанию военной помощи Вьетнаму*. Личный состав 7-й Группы Сил спецназначения очень любил его, не столько за уживчивость и доступность, сколько за честность. Я был рад, что жизнь столкнула меня с ним, и чувствовал, что когда он уедет у меня будут большие трудности. Он сказал мне: "Чарли, я отогнал от твоей задницы изрядное количество народа. Кое-кто в штабе, старичье и, в особенности, Мэтьюс, тебя недолюбливают. Тебе стоит быть поосторожнее в манерах и выражениях. Хотел бы, чтобы кто-нибудь здесь присмотрел за тобой, но я таких не знаю. Так что будь осторожен. И особенно с теми, кому доверяешь". Я понял, что он хотел мне сказать.
После того, как Базз отбыл во Вьетнам, мне, вот те на, предложили должность оперативного офицера 7-й Группы. Если я соглашусь, то мне придется работать в штабе и, поскольку я стану заместителем командира, Эд Мэтьюс станет моим боссом. Естественно я колебался. С одной стороны, я опасался, видя в этом ловушку. С другой стороны, это был вызов. Ко мне подходили сержанты и другие офицеры, и говорили: "Чарли, если вы, в конце концов, собираетесь взяться за это дело, сейчас самое время. Вы сможете повлиять на направление, в котором мы должны двигаться". Я отвечал: "Нет, они не собираются слушать меня. Я их знаю". "Попытайтесь!" говорили они.
Тогда я вспомнил вычитанные однажды слова Теодора Рузвельта: "Не критик имеет значение, не человек, указывающий, где сильный споткнулся, или где тот, кто делает дело, мог бы справиться с ним лучше. Уважения достоин тот, кто сам стоит на арене, у кого лицо покрыто потом, кровью и грязью; кто отважно борется; кто совершает промахи и ошибки, потому что никакой труд не обходится без них; кто познал великий энтузиазм и великую преданность, кто посвящает себя достойной цели; кто, при лучшем исходе, достигает высочайшего триумфа, а при худшем, если его постигает неудача, это по крайней мере неудача в великом дерзновении; и потому никогда он не будет среди тех холодных и робких душ, которым не знакомы ни победа, ни поражение".
