Весло тоже открыла рот. Может, она кричала, но я не слышала.
Я молилась, чтобы «жаворонок» начал наконец движение в сторону шлюзовой камеры. Как только мы окажемся в воде, грохот снизится до приемлемого уровня.
Однако «жаворонок» не двигался.
«Он просто разогревается», — успокаивала я себя.
Кто знает, что это за тип двигателей; может, им сначала надо достигнуть определенной температуры. Жаль, что в Академии всячески избегали давать нам хотя бы элементарные знания в области авиации; космонавты хотели сохранить за собой монополию в этой сфере.
Рев продолжался. Без сомнения, он был слышен и под куполом.
— Дерьмо, — пробормотала я, не слыша собственного голоса. — Так недолго и Тобита разбудить.
Прижимая руки к ушам, я повернулась в сторону двери, ведущей под купол. Может, Филар подумает, что рев ему чудится — кошмар, порожденный белой горячкой. Может, просто заткнет уши, не пытаясь разобраться, в чем причина. Однако морлоки тоже проснутся и начнут спрашивать: «Что это за шум?»
Вот тогда-то Тобит и поймет, что все не так просто.
— Закрывайся, черт тебя подери, — сказала я, обращаясь к двери. — Закрывайся.
«Жаворонок» пришел в движение, нацелившись носом в сторону шлюзовой камеры. Я повернула кресло, чтобы видеть другую дверь. Если она закроется до того, как Тобит добредет до нее, он никогда не поймет, что произошло, просто выкинет все это из головы и глотнет еще из своей фляги. Однако если он увидит потайную дверь в стене купола…
Он, конечно, пьяница, но тем не менее разведчик. У него хорошая голова, сколько бы нейронов он ни загубил своим пьянством. Со временем он докопается до истины, а если отсоединит протез… Тогда ИИ станет воспринимать его как человека полностью из плоти и крови, начнет раболепствовать перед ним и положит все ресурсы города к его ногам.
Филар Тобит получит в свои руки воздушный флот.
Если он подойдет к двери сейчас, то успеет разглядеть даже ракеты. Неважно, что они разряжены. Он велит ИИ изготовить новые. И тогда следующая высадившаяся на Мелаквине команда разведчиков обнаружит, что здесь далеко не так уж спокойно и безмятежно.
«Жаворонок» медленно катил вперед. Свет внутри ангара сменился тьмой шлюзовой камеры. «Наконец-то мы скрылись из вида, — подумала я. — Пусть теперь Тобит злится сколько угодно — за то, что я утаила от него этот секрет. Нас он теперь не поймает».
Дверь шлюзовой камеры начала закрываться.
«Может, и в самом деле успеем», — подумала я.
Ох!
Филар ворвался в ангар — отнюдь не в одиночестве. Кто-то из морлоков указал пальцем на наш самолет — источник шума. Лицо Тобита исказилось от ярости. Я же позволила ему впасть в заблуждение, будто мы с Веслом покидаем город в брюхах «акул». Он вытащил «станнер» и прицелился в нашу сторону.
Его рука вздрогнула; то ли это была просто бессмысленная дрожь, то ли он нажал на спусковой крючок.
Я хорошо помнила, что мой «станнер» сделал с «акулой».
«Жаворонок» завибрировал.
Попал?
Дверь шлюзовой камеры плотно закрылась, перекрыв свет ангара. Мы оказались в полной темноте.
Когда в шлюзовую камеру хлынула вода, шум двигателей стал напоминать бормотание. Рев в ушах стих до шипения; на самом деле это был даже не звук, просто последствия недавней звуковой атаки на барабанные перепонки.
Тяжело дыша, я откинулась на спинку кресла. Рядом застонала Весло; слух у меня настолько пострадал, что я не могла бы сказать, громкие она издавала звуки или тихие.
Может, мне следует отстегнуться и подойти к ней? Хотя это опасно. Вдруг как раз в этот момент вторая дверь откроется и «птица» вырвется наружу?
— Пожалуйста, — сказала я, обращаясь к самолету. — Можно включить свет? Я хочу посмотреть, как там Весло.
По краю пола начало разгораться неяркое голубое мерцание — сверкающая лента не шире моего пальца. Этого оказалось достаточно.
По стеклянному лицу Весла струились слезы, но в ее глазах светилась храбрая решимость. Я чуть не рассмеялась — она сидела в своем кресле очень прямо, пристегнутая так туго, что могла двигать лишь головой.
С ней все будет в порядке. Она же бессмертная.
Я отвернулась. Тьма снаружи и тусклый свет внутри позволили мне увидеть свое отражение в стекле кабины.
Никаких следов уродливого багрового пятна.
Это было мое лицо. Или не мое?
Я не знала, как воспринимать себя без привычного уродства.
Стала ли я красавицей? Или просто обычной женщиной? Что подумает Джелка?
Какая глупость — задаваться всеми этими вопросами. Я не настолько слаба, чтобы мое восприятие себя зависело от других. Однако я и вправду не знала, как выгляжу. Не знала, как оценить себя.
Отражение в стекле на самом деле не было Фестиной Рамос.
Я настоящая: уродливая… некрасивая.
Но что же тогда я вижу?
Женщину с чистой смуглой кожей. Высокие скулы. Зеленые глаза, в которые можно смотреть, не отвлекаясь на уродливое пятно.
Не помню, чтобы я когда-либо смотрела себе в глаза — разве что вытаскивая ресницу или во время немногочисленных попыток использовать косметику.
