– Ермак, разреши ещё по одной и всё, – обратился ко мне хорунжий Селевёрстов.
– Давай, Лис, за Григория Анисимовича Чупрова, пусть ещё и не преданного земле. Царства ему небесного!
Выпили. Потом Феофан отпросился уйти. Пошёл к телу брата.
Проводив глазами скрывшуюся в темноте сгорбленную фигуру Чуба, Ромка тихо произнёс:
– Надеялся он, Ермак, что ты поможешь отправить тело брата за Амур.
– Извините, браты, но такое не в моих силах. Если что случится, и я здесь в чужой земле лягу.
В это время над головой в ночном небе раздалось журавлиное курлыканье.
– Стаю спугнули, – задрав голову в звёздное небо, произнёс Шах, и все замолкли, вслушиваясь в звуки, раздающиеся с небес.
Журавли прошли над нами и вскоре скрылись в звездной небесной дали.
– Я слышал от деда, а тот от кубанских пластунов, что на Кавказе считают, что когда-то в их горах жил отважный воин, который сражался за счастье и покой своей земли. После смерти душа отважного героя вселилась в прекрасного и смелого журавля, – произнёс я, пытаясь отвлечь своих братов от смерти брата Чуба.
– Красивая сказка, – произнёс Савин Семён. – Или это правда, Ваше высокоблагородие?
– Сыч, ты чего? – несколько ошалевше произнёс я. – Мы же договорились, как по-старому.
– Не будет по-старому, Ермак, – грустно произнёс Савин. – Вон, Дан, как стал благородием, так в станице со всеми через губу разговаривает. К нам на ужин не пришёл. Он же теперь офицер. Ты, Ермак, и Ромка не такие, но всё равно по-старому, только вот здесь перед костром.
Повисло напряжённое молчание.
«Да, сейчас, как прежде не будет, – огорченно подумал я. – Хочешь, не хочешь, но сословное общество. Прежнего не вернёшь, как бы я и Ромка этого не хотели, но какая же досада?! Юность прошла, как же жаль»!
Я сам не заметил, как потихоньку для себя самого, но набирая обороты запел:
Наш костёр в общем биваке был несколько на стороне. Зная непростые отношения офицеров и казаков нашего десятка, остальные представители казары старались не отсвечивать, но услышав мою песню, как-то ненавязчиво стали приближаться к месту нашего ужина. Я же продолжал:
До Иосифа Кобзона или Марка Бернеса мне, конечно, далеко, но в душе будто бы рождались строки этой замечательной песни моего мира, и я пел, пел так, как чувствовал её после всех потерь за последние дни:
«Господь или кто-то спас меня пару раз за последнее время от неминуемой смерти. Значит ещё поживу», – думал я, продолжая петь, наращивая громкость.
Закончив песню, я замолчал. Молчали браты и окружившие наш костёр казаки.
– Господин капитан, – вдруг услышал я за своей спиной голос генерала Ренненкампфа. – Чья это песня?
«Млять, вот это попал! Как же он подошёл незаметно! Расслабились все, млять!» – Успел подумать я, вскочив с земли, застегивая крючки и пуговицы, которые расстегнул расслабившись.
– Смирно-о-о!!! Ваше превосходительство, моя песня! – вытянувшись во фрунт, отчеканил я.
– Вольно, братцы! – Павел Карлович, усмехнулся. – Тимофей Васильевич, а угостить своего командира чем-то найдёте?
– Ваше превосходительство, сейчас всё будет!
Не успел я произнести этих слов, как появился Севастьяныч, которого я ранее хотел посадить за наш общий «стол» вокруг костра, но тот отказался, сказав, что побратимы и денщик – это не совместимо. Зато здесь он среагировал моментально, откуда-то появился кубок-чаша, тарелка, вилка, нож, чистое полотенце. Не обращая внимания на застывших казаков, Хохлов в мгновение, пусть и несколько грубо, организовал «стол» для генерала.
– Однако, – произнёс Ренненкампф, сев на пятую точку. – И чем меня покормят бывшие казаки конвоя Его Императорского Высочества?
– Ваше превосходительство, – начал я и замолк. А что я мог сказать?!: «Китайская водка, жаренная и жесткая, как подошва конина, какие-то овощи, сухари?»
– Ваше превосходительство, – раздался над моим ухом бас незнакомого мне бородатого казака. – Его высокоблагородие забыл, что приказал приготовить гуся и дичину. Сейчас всё принесут.
