Отрицание ночи полностью

Люсиль едва не свихнулась и едва не совершила самоубийство. Это ее слова, слова, отпечатавшиеся в моем сознании и в моем дневнике. Мой почерк бережно сохранил воспоминание, которое Люсиль отправила в небытие, думая, что из небытия оно до нее уже не доберется. Люсиль рассказала мне о чувстве стыда, о захлестнувшей ее волне стыда. Теперь ей станет лучше. Она пообещала меньше курить.

Люсиль поднялась – в прямом и в переносном смысле. Встала с кровати и встала на ноги. Снова принялась за работу.

Спустя несколько дней она отксерила свой текст и дала почитать нам, родителям, братьям и сестрам.

Текст Люсиль назывался «Эстетические поиски». Мы нашли несколько его экземпляров среди других бумаг. На протяжении многих страниц Люсиль писала о желании смерти, о безумии, о пестрых рисунках, которые мы ей дарили, о наших подарках на День матери, которые трогают ее сердце. Люсиль также писала о растущем чувстве тревоги и скорби, которое постепенно овладевало ею и которому она, в конце концов, отдалась:

Мне нравится чувствовать себя несчастной, безжизненной, недовоплощенной, прислушиваться к малейшему движению своего тела, ощущать его слабость и немощь.

(…)

В 11 часов утра – первая сигарета и первый приступ тоски. Я не управляю своими мыслями, не контролирую себя, я не могу говорить со своими детьми и видеть что-либо, кроме пустоты. Мои пальцы – будут ли они дрожать на клавиатуре? Смогу ли я работать по-настоящему, вместо того чтобы бесконечно повторять одно и то же в надежде достичь совершенства?

(…)

Я не люблю засыпать. Комната меня расслабляет. Я лежу в ней, натянутая, как струна. Я думаю, что я права. Я хочу использовать свое тело, заставить его, по крайней мере, жить. Но я не стану холить его. А может, я просто сломана?

(…)

Искупаю ли я перед своей матерью вину за отца, который никогда не мог мне ни в чем отказать? Недавно я купила себе колье – тоже не смогла себе отказать.

(…)

Я покупаю много сигарет, я любила мужчин, у меня во рту привкус горечи. Я в восторге от «Парижского сплина», но вот беда – я никогда не читала эту книгу.

(…)

Я говорю Дельфине, что уже несколько дней пишу. Я чувствую себя виноватой, она считает меня странной.

(…)

Мое писательство, если я продолжу писать, всегда будет огромным горем. Я отказываюсь от жизни, я ложусь спать, чтобы умереть. Мои девочки молчат.

Несколько страниц беспорядочно организованных фраз и фрагментов, и затем – финал текста Люсиль:

Мы уезжаем в загородный дом. Я со своим возлюбленным. Мой отец тоже с нами.

Я люблю своего друга, но я с ним не нежна.

Ночью я не сплю, мне страшно. Форест спит наверху. Я иду пописать, папа меня подкарауливает, дает мне снотворное и увлекает в свою постель.

Пока я спала, он меня изнасиловал. Мне было шестнадцать лет.

Написать о своей семье – лучший способ поссориться с родными. Братья и сестры Люсиль совершенно не хотят читать ни то, о чем я сейчас рассказала, ни то, о чем еще намереваюсь, быть может, упомянуть. Я чувствую негативное отношение к своей работе и напряжение, с которым все ждут результата. Больше всего на свете я боюсь кого-то ранить. Мои близкие, конечно, гадают, зачем мне эта книга, что я с ней буду делать и как далеко я готова зайти. Чем ближе я подбираюсь к Люсиль, тем очевиднее для меня значимость ее отношений с отцом, или скорее – значимость отношений отца с Люсиль. Я должна, по крайней мере, поставить вопрос, хоть это и болезненно.

Я знаю, что стреляю в упор.