…не то, чтобы [вера] уничтожала страх, но, оставаясь вечно юной, она постоянно развивается на базе смертельных мук ужаса48.
Другими словами, пока человек является неоднозначным существом, он никогда не сможет избавиться от тревоги; вместо этого он может использовать ее как вечный источник для личного роста и достижения нового измерения мысли и доверия. Вера ставит новую жизненную задачу: неприкрытое движение к многомерной реальности.
Мы можем понять, почему Кьеркегор вынужден был завершить свое великое исследование тревожности следующими словами, имеющими вес аподиктического аргумента:
Истинный самоучка [то есть тот, кто сам проходит школу тревоги к вере] в такой же мере и ученик Господень … Так что, как только психология покончила с ужасом, ей ничего не остается, как передать его догматике49.
У Кьеркегора психология и религия, философия и наука, поэзия и истина неразличимо сливаются воедино в желаниях существа50.
Давайте теперь обратимся к другой выдающейся фигуре в истории психологии, у которой были те же стремления, но для которой эти понятия сознательно не слились в одно целое. Почему, возможно, два величайших исследователя человеческой природы могли придерживаться таких диаметрально противоположных мнений о природе веры?
Ранее я попытался показать, что Кьеркегор понимал проблему человеческого характера и роста с остротой, демонстрировавшей невероятную гениальность, возникшую задолго до клинической психологии. Он предвосхитил некоторые основы психоаналитической теории и продвинулся дальше этой теории – к проблеме веры – и, таким образом, к глубокому пониманию человека. Одной из задач этой книги является обоснование данного утверждения. В любом случае, частью этого обоснования должен быть какой-то набросок проблемы характера Фрейда, как вижу я. Он довел психоаналитическую теорию до предела, но не дошел до вопросов веры; его личность должна открыть нам хотя бы некоторые причины этого.
Одна из поразительных особенностей фрейдовской революции в мышлении заключается в том, что мы до сих пор не смогли ее до конца усвоить, но по-прежнему не можем ее игнорировать. Фрейдизм противостоит современному человеку, словно осуждающий его призрак. В этом смысле, как отмечали многие, Фрейд похож на библейского пророка, религиозного иконоборца, говорившего правду, которую никто не хочет и никогда не захочет слышать. Истина, как напомнил нам Норман Браун, состоит в том, что у Фрейда не было иллюзий относительно базовой тварности человека; он даже цитировал Св. Августина2. В базовом вопросе сотворенности человека Фрейд, очевидно, чувствовал родство с религией, о которой он был, мягко говоря, невысокого мнения. И тем не менее, в таком фундаментальном вопросе как человеческая природа, мы могли бы поставить его плечом к плечу с августинцем Кьеркегором.
Это очень важный вопрос, объясняющий, почему пессимизм и цинизм Фрейда все еще являются самыми актуальными темами в его мысли: это пессимизм, основанный на реальности, на научной истине. Но он объясняет гораздо больше. Упрямая настойчивость Фрейда в вопросах человеческой тварности практически сама объясняет, почему он настаивал на инстинктивном взгляде на человека. То есть, он прямо объясняет, что не так с психоаналитической теорией. В то же время, с небольшими изменениями этой теории, как сначала у Ранка, а затем у Брауна, психоаналитический акцент на тварности становится отличным инструментом для понимания характера человека.
