Если мы рассмотрим это развитие в рамках нашего обсуждения возможностей героизма, то оно будет выглядеть следующим образом. Человек преодолевает границы только культурного героизма. Он разрушает ложь личности, позволявшей ему быть героем в повседневной социальной схеме, и тем самым открывает себя бесконечности, возможности космического героизма, самому служению Богу. Таким образом его жизнь приобретает высшую ценность вместо просто социальной и культурной, исторической ценности. Он связывает свою тайную внутреннюю сущность, свой подлинный талант, свои глубочайшие чувства уникальности, своё внутреннее стремление с абсолютной значимостью, с самой основой творения. На руинах разрушенной культурной самости проявляется тайна частного, невидимого, внутреннего «Я», которое жаждало высшей значимости, космического героизма. Эта невидимая тайна в сердце каждого существа теперь приобретает космическое значение, подтверждая свою связь с невидимой тайной в сердце творения. В этом есть смысл веры. В то же время — это смысл слияния психологии и религии, в мысли Кьеркегора. Поистине открытый человек — тот, кто сбросил доспехи своей личности, ключевую ложь своей культурной ограниченности, находится за пределами помощи любой обычной науки, любого простого социального стандарта в понимании здоровья. Он абсолютно одинок и дрожит на грани забвения — которая в то же время является гранью бесконечности. Дать ему новую поддержку, в которой он нуждается, «смелость отвергнуть страх безо всякого страха… способна лишь вера», — говорит Кьеркегор. Не то чтобы это было легко для человека или панацеей в случае человеческого состояния. Кьеркегор никогда не был поверхностным. Он дает нам поразительно красивую идею: «Вера не может тем самым уничтожить страх, но сама, будучи вечно юной, снова и снова выпутывается прочь из смертного мгновения страха». Другими словами, пока человек остаётся амбивалентным существом, он не может избавиться от тревоги. Вместо этого он может использовать тревогу как вечный источник роста в новые измерения мысли и доверия. Вера ставит новую жизненную задачу: приключение в условиях открытости многомерной реальности.
Можно понять, почему Кьеркегору осталось только лишь завершить своё великое исследование тревоги следующими словами, имеющими вес аподиктического аргумента: «Настоящий же самоучка в такой же мере и ученик Господень. И как только психология завершает своё рассмотрение страха, он должен быть передан догматике». По Кьеркегору, психология и религия, философия и наука, поэзия и истина неразрывно сливаются воедино в тоске сотворённого.
Давайте теперь обратимся к другой выдающейся фигуре в истории психологии, у которой было то же стремление, но для которой эти вещи не слились в поле сознательного. Как же получилось, что два величайших ученика человеческой натуры могли придерживаться таких диаметрально противоположных мнений о природе веры?
Зигмунд Фрейд
Я пытался показать на нескольких страницах, что Кьеркегор понимал проблему человеческой личности и роста с остротой, в которой проявлялся сверхъестественный признак гениальности, возникшей задолго до появления клинической психологии. Он предвосхитил часть основ психоаналитической теории и продвинулся дальше неё к проблеме веры и, следовательно, к глубочайшему пониманию человека. Одна из задач этой книги — обосновать данное утверждение. Неизбежно частью этого обоснования должен быть какой-то набросок проблемы характера Фрейда, какой я её вижу. Фрейд также довел психоаналитическую теорию до предела, но не вышел на веру. Его личность должна поведать нам по крайней мере некоторые из причин.