Не вызывает удивления то, что Фрейд был особенно чувствителен к идее отцеубийства. Мы можем представить, что убийство отца было бы для него сложным символом, включающим тяжёлое чувство вины за то, что он остался один в своей уязвимости, нападение на его идентичность в качестве отца, на психоаналитическое движение, как на его средство достижения
Неудивительно, что по случаю первого обморока Фрейд обвинил Юнга в «желании смерти» по отношению к нему, и что Юнг чувствовал себя совершенно невиновным в отношении любых подобных желаний. Он сказал, что «был более чем удивлён такой интерпретацией» [38]. Для него это были фантазии Фрейда, но фантазии огромной интенсивности, «настолько сильные, что, очевидно, они могли вызвать у него обморок». По поводу второго случая Юнг говорит, что вся атмосфера была очень напряжённой; какие бы другие причины не способствовали обмороку Фрейда, очевидно, что фантазия об отцеубийстве снова имела место быть. На самом деле, атмосфера соперничества витала на протяжении всей обеденной встречи. Это была стратегическая встреча, полная возможностей для разногласий в психоаналитических рядах. Джонс сообщил об этом в своей версии обмороков 1912 года:
... когда мы заканчивали обедать ... [Фрейд] начал упрекать двух швейцарцев, Юнга и Риклина, за то, что они писали статьи, объясняющие психоанализ в швейцарских периодических изданиях, без упоминания его имени. Юнг ответил, что они считали это ненужным, ведь это было и так всем хорошо известно, но Фрейд уже почувствовал первые признаки разногласий, которые должны были последовать год спустя. Он настаивал на своём требовании и я, помнится, подумал, что он принимает этот вопрос довольно лично. Внезапно, к нашему чрезвычайному удивлению, он упал на пол в глубоком обмороке [39].
Юнг вряд ли звучит убедительно в своих изящных отрицаниях соперничества с Фрейдом, в своих неискренних объяснениях того, почему швейцарцы не упоминали имя Фрейда. Даже в своём отрицании скрытого желания смерти по отношению к Фрейду, он ясно показывает свою конкурентоспособность.
Почему я должен хотеть его смерти? Я пришёл, чтобы учиться. Он не стоял у меня на пути; он был в Вене, я был в Цюрихе [40].
С одной стороны, он признаёт, что находится в обучающих отношениях с мастером Фрейдом; с другой стороны, он пытается доказать, что стоит сам по себе, на равных условиях. Фрейд, несомненно, мог почувствовать угрозу своему первенству, которую он мог бы интерпретировать как акт «сыновьей измены» [41]. Юнг отклонялся от направления движения [Фрейда], угрожая соперничеством со швейцарским отделением психоанализа. Что же тогда будет с "отцом", и всем, что он отстаивал? Дело в том, что Фрейд упал в обморок именно в тот момент, когда Юнг не придал значения важности вопроса первенства в основании новой египетской религии Аменхотепом IV. Это поставило под угрозу миссионерскую работу всей жизни Фрейда. У Фрейда было изображение Сфинкса и пирамид, выставленные на видном месте в его кабинете для консультаций, его самом сокровенном святилище. Это не было для него ни романтическим образом, ни археологическим хобби. Египет стоял у истоков всего таинственного и темного прошлого человечества, для расшифровки которого был выбран психоанализ [42]. По словам Роазена, существует прямая связь между психоанализом двадцатого века и древней египтологией, между тем, как Аменхотеп выцарапывал имя своего отца со стел и Юнгом, делающим то же самое из Цюриха. Юнг атаковал бессмертие Фрейда.
Но эта атака была в глазах Фрейда и совсем не факт, что её видел Юнг. То, что он говорил о торфяных трупах во время первого обморока, вполне могло отражать экзистенциальные тревоги, чистые и простые. Юнг был очарован идеей смерти. Мы вполне можем представить себе молодого Юнга, также обеспокоенного поездкой в Америку. Как он задержался на проблеме трупов в присутствии человека, которым он восхищался, потому что хотел донести то, что его увлекало, до мыслителя, который мог бы поразмышлять вместе с ним, возможно, добавить своё собственное понимание тайны тел, смерти и судьбы.
