Я спрятал тетрадь в стол, посмотрел в зеркало, причесал волосы кверху, что, по моему убеждению, давало мне задумчивый вид, и сошёл в диванную, где уже стоял накрытый стол с образом и горевшими восковыми свечами. Папа́ в одно время со мною вошёл из другой двери. Духовник, седой монах с строгим старческим лицом, благословил папа́. Папа́ поцеловал его небольшую широкую сухую руку; я сделал то же.
– Позовите Вольдемара, – сказал папа́. – Где он? Или нет, ведь он в университете говеет.
– Он занимается с князем, – сказала Катенька и посмотрела на Любочку. Любочка вдруг покраснела отчего-то, сморщилась, притворясь, что ей что-то больно, и вышла из комнаты. Я вышел вслед за нею. Она остановилась в гостиной и что-то снова записала карандашиком на свою бумажку.
– Что, ещё новый грех сделала? – спросил я.
– Нет, ничего, так, – отвечала она, краснея.
В это время в передней послышался голос Дмитрия, который прощался с Володей.
– Вот тебе всё искушение, – сказала Катенька, входя в комнату и обращаясь к Любочке.
Я не мог понять, что делалось с сестрой: она была сконфужена так, что слёзы выступили у неё на глаза и что смущение её, дойдя до крайней степени, перешло в досаду на себя и на Катеньку, которая, видимо, дразнила её.
– Вот видно, что ты
– Знаешь, Николенька, что она написала? – сказала Катенька, разобиженная названием
– Не ожидала я, чтоб ты была такая злая, – сказала Любочка, совершенно разнюнившись, уходя от нас, – в такую минуту, и нарочно, целый век, всё вводит в грех. Я к тебе не пристаю с твоими чувствами и страданиями.
С этими и подобными рассеянными размышлениями я вернулся в диванную, когда все собрались туда и духовник, встав, приготовился читать молитву перед исповедью. Но как только посреди общего молчания раздался выразительный, строгий голос монаха, читавшего молитву, и особенно когда произнёс к нам слова: «Откройте все ваши прегрешения без стыда, утайки и оправдания, и душа ваша очистится пред богом, а ежели утаите что-нибудь, большой грех будете иметь», – ко мне возвратилось чувство благоговейного трепета, которое я испытывал утром при мысли о предстоящем таинстве. Я даже находил наслаждение в сознании этого состояния и старался удержать его, останавливая все мысли, которые мне приходили в голову, и усиливаясь чего-то бояться.
Первый прошёл исповедоваться папа́. Он очень долго пробыл в бабушкиной комнате, и во всё это время мы все в диванной молчали или шёпотом переговаривались о том, кто пойдёт прежде. Наконец опять из двери послышался голос монаха, читавшего молитву, и шаги папа́. Дверь скрипнула, и он вышел оттуда, по своей привычке, покашливая, подёргивая плечом и не глядя ни на кого из нас.
– Ну, теперь ты ступай, Люба, да смотри всё скажи. Ты ведь у меня большая грешница, – весело сказал папа́, щипнув её за щёку.
Любочка побледнела и покраснела, вынула и опять спрятала записочку из фартука и, опустив голову, как-то укоротив шею, как будто ожидая удара сверху, прошла в дверь. Она пробыла там недолго, но, выходя оттуда, у неё плечи подёргивались от всхлипываний.
Наконец после хорошенькой Катеньки, которая, улыбаясь, вышла из двери, настал и мой черёд. Я с тем же тупым страхом и желанием умышленно всё больше и больше возбуждать в себе этот страх вошёл в полуосвещённую комнату. Духовник стоял перед налоем[65] и медленно обратил ко мне своё лицо.
Я пробыл не более пяти минут в бабушкиной комнате, но вышел оттуда счастливым и, по моему тогдашнему убеждению, совершенно чистым, нравственно переродившимся и новым человеком. Несмотря на то, что меня неприятно поражала вся старая обстановка жизни, те же комнаты, те же мебели, та же моя фигура (мне бы хотелось, чтоб всё внешнее изменилось так же, как, мне казалось, я сам изменился внутренно), – несмотря на это, я пробыл в этом отрадном настроении духа до самого того времени, как лёг в постель.
Я уже засыпал, перебирая воображением все грехи, от которых очистился, как вдруг вспомнил один стыдный грех, который утаил на исповеди. Слова молитвы перед исповедью вспомнились мне и не переставая звучали у меня в ушах. Всё моё спокойствие мгновенно исчезло. «А ежели утаите, большой грех будете иметь…» – слышалось мне беспрестанно, и я видел себя таким страшным грешником, что не было для меня достойного наказания. Долго я ворочался с боку на бок, передумывая своё положение и с минуты на минуту ожидая божьего наказания и даже внезапной смерти, – мысль, приводившая меня в неописанный ужас. Но вдруг мне пришла счастливая мысль: чем свет идти или ехать в монастырь к духовнику и снова исповедаться, – и я успокоился.
