Отрочество. Юность полностью

Любовь Сергеевна, как друг моего друга (я полагал), должна была сейчас же сказать мне что-нибудь очень дружеское и задушевное, и она даже смотрела на меня довольно долго молча, как будто в нерешимости – не будет ли уж слишком дружески то, что она намерена сказать мне; но она прервала это молчание только для того, чтобы спросить меня, в каком я факультете. Потом снова она довольно долго пристально смотрела на меня, видимо колеблясь: сказать или не сказать это задушевное дружеское слово; и я, заметив это сомнение, выражением лица умолял её сказать мне всё, но она сказала: «Нынче, говорят, в университете уже мало занимаются науками», – и подозвала свою собачку Сюзетку.

Любовь Сергеевна весь этот вечер говорила такими большею частию не идущими ни к делу, ни друг к другу изречениями; но я так верил Дмитрию, и он так заботливо весь этот вечер смотрел то на меня, то на неё с выражением, спрашивавшим: «Ну, что?» – что я, как это часто случается, хотя в душе был уже убеждён, что в Любовь Сергеевне ничего особенного нет, ещё чрезвычайно далёк был от того, чтобы высказать эту мысль даже самому себе.

Наконец последнее лицо этого семейства, Варенька, была очень полная девушка лет шестнадцати.

Только тёмно-серые большие глаза, выражением, соединявшим весёлость и спокойную внимательность, чрезвычайно похожие на глаза тётки, очень большая русая коса и чрезвычайно нежная и красивая рука – были хороши в ней.

– Вам, я думаю, скучно, monsieur Nicolas, слушать из середины, – сказала мне Софья Ивановна с своим добродушным вздохом, переворачивая куски платья, которое она шила.

Чтение в это время прекратилось, потому что Дмитрий куда-то вышел из комнаты.

– Или, может быть, вы уже читали «Роб Роя»[84]?

В то время я считал своею обязанностию, вследствие уже одного того, что носил студенческий мундир, с людьми мало мне знакомыми на каждый даже самый простой вопрос отвечать непременно очень умно и оригинально и считал величайшим стыдом короткие и ясные ответы, как: да, нет, скучно, весело и тому подобное. Взглянув на свои новые модные панталоны и блестящие пуговицы сюртука, я отвечал, что не читал «Роброя», но что мне было очень интересно слушать, потому что я больше люблю читать книги из средины, чем с начала.

– Вдвое интересней: догадываешься о том, что было и что будет, – добавил я, самодовольно улыбаясь.

Княгиня засмеялась как будто бы неестественным смехом (впоследствии я заметил, что у ней не было другого смеха).

– Однако это, должно быть, правда, – сказала она. – А что, вы долго здесь пробудете, Nicolas? Вы не обидитесь, что я вас зову без monsieur? Когда вы едете?

– Не знаю, может быть, завтра, а может быть, пробудем ещё довольно долго, – отвечал я почему-то, несмотря на то, что мы наверное должны были ехать завтра.

– Я бы желала, чтоб вы остались, и для вас, и для моего Дмитрия, – заметила княгиня, глядя куда-то далеко, – в ваши года дружба славная вещь.

Я чувствовал, что все смотрели на меня и ожидали того, что я скажу, хотя Варенька и притворялась, что смотрит работу тётки; я чувствовал, что мне делают в некотором роде экзамен и что надо показаться как можно выгодней.

– Да, для меня, – сказал я, – дружба Дмитрия полезна, но я не могу ему быть полезен: он в тысячу раз лучше меня. (Дмитрий не мог слышать того, что я говорил, иначе я бы боялся, что он почувствует неискренность моих слов.)

Княгиня засмеялась снова неестественным, ей естественным, смехом.

– Ну, а послушать его, – сказала она, – так c’est vous qui êtes un petit monstre de perfection[85].

«Monstre de perfection – это отлично, надо запомнить», – подумал я.

– Но, впрочем, не говоря об вас, он на это мастер, – продолжала она, понизив голос (что мне было особенно приятно) и указывая глазами на Любовь Сергеевну, – он открыл в бедной тётеньке (так называлась у них Любовь Сергеевна), которую я двадцать лет знаю с её Сюзеткой, такие совершенства, каких я и не подозревала… Варя, вели мне дать стакан воды, – прибавила она, снова взглянув вдаль, должно быть найдя, что было ещё рано или вовсе не нужно посвящать меня в семейные отношения, – или нет, лучше он сходит. Он ничего не делает, а ты читай. Идите, мой друг, прямо в дверь и, пройдя пятнадцать шагов, остановитесь и скажите громким голосом: «Пётр, подай Марье Ивановне стакан воды со льдом», – сказала она мне и снова слегка засмеялась своим неестественным смехом.

«Верно, она хочет про меня поговорить, – подумал я, выходя из комнаты, – верно, хочет сказать, что она заметила, что я очень и очень умный молодой человек». Я ещё не успел пройти пятнадцати шагов, как толстая, запыхавшаяся Софья Ивановна, однако скорыми и лёгкими шагами, догнала меня.

– Merci, mon cher[86], – сказала она, – я сама иду туда, так скажу.