Этот кружок, которому направление и характер, видимо, давала княгиня Марья Ивановна, имел для меня совершенно новый и привлекательный характер какой-то логичности и вместе с тем простоты и изящества. Этот характер выражался для меня и в красоте, чистоте и прочности вещей – колокольчика, переплёта книги, кресла, стола, – и в прямой, поддержанной корсетом, позе княгини, и в выставленных напоказ буклях седых волос, и в манере называть меня при первом свидании просто Nicolas и он, в их занятиях, в чтении, и в шитье платья, и в необыкновенной белизне дамских рук. (У них у всех была в руке общая семейная черта, состоящая в том, что мякоть ладони с внешней стороны была алого цвета и отделялась резкой прямой чертой от необыкновенной белизны верхней части руки.) Но более всего этот характер выражался в их манере, всех трёх, отлично говорить по-русски и по-французски, отчётливо выговаривая каждую букву, с педантической точностью доканчивая каждое слово и предложение. Всё это, и особенно то, что в этом обществе со мной обращались просто и серьёзно, как с большим, говорили мне свои, слушали мои мнения, – к этому я так мало привык, что, несмотря на блестящие пуговицы и голубые обшлага, я всё боялся, что вдруг мне скажут: «Неужели вы думаете, что с вами серьёзно разговаривают? ступайте-ка учиться», – всё это делало то, что в этом обществе я не чувствовал ни малейшей застенчивости. Я вставал, пересаживался с места на место и смело говорил со всеми, исключая Вареньки, с которой мне казалось ещё неприлично, почему-то запрещено было говорить для первого разу.
Во время чтения, слушая её приятный, звучный голос, я, поглядывая то на неё, то на песчаную дорожку цветника, на которой образовывались круглые темнеющие пятна дождя, и на липы, по листьям которых продолжали шлёпать редкие капли дождя из бледного, просвечивающего синевой края тучи, которым захватило нас, то снова на неё, то на последние багряные лучи заходившего солнца, освещающего мокрые от дождя, густые старые берёзы, и снова на Вареньку, – я подумал, что она вовсе не дурна, как мне показалось сначала.
«А жалко, что я уже влюблён, – подумал я, – и что Варенька не Сонечка; как бы хорошо было вдруг сделаться членом этого семейства: вдруг бы у меня сделалась и мать, и тётка, и жена». В то же самое время, как я думал это, я пристально глядел на читавшую Вареньку и думал, что я её магнетизирую и что она должна взглянуть на меня. Варенька подняла голову от книги, взглянула на меня и, встретившись с моими глазами, отвернулась.
– Однако дождик не перестаёт, – сказала она.
И вдруг я испытал странное чувство: мне вспомнилось, что именно всё, что было теперь со мною, – повторение того, что было уже со мною один раз: что и тогда точно так же шёл маленький дождик, и заходило солнце за берёзами, и я смотрел на неё, и она читала, и я магнетизировал её, и она оглянулась, и даже я вспомнил, что это ещё раз прежде было.
«Неужели она… она? – подумал я. – Неужели начинается?» Но я скоро решил, что она не она и что ещё не начинается. «Во-первых, она нехороша, – подумал я, – да и она просто барышня, и с ней я познакомился самым обыкновенным манером, а та будет необыкновенная, с той я встречусь где-нибудь в необыкновенном месте; и потом мне так нравится это семейство только потому, что ещё я не видел ничего, – рассудил я, – а такие, верно, всегда бывают, и их ещё очень много я встречу в жизни».
<p>Глава XXVI</p><p>Я показываюсь с самой выгодной стороны</p>
