Петька же вылеплен совсем из другого теста: на лице сначала удивление, потом возмущение, потом… Ничего сказать или сделать Мишка Петру не дал.
— Десятник Петр, Десятник Дмитрий! За мной, остальным продолжать занятия! Старший — десятник Василий.
Петька весь, прямо-таки кипел от возмущения, но все же дождался, пока они отошли за угол.
— Минька, ты чего? Из-за этих обалдуев…
— Отец твой на днях приезжает, — не дал ему закончить Мишка — четырнадцать новых обалдуев тебе привезет, вот с ними и займешься. Я тебе специально дал десятком покомандовать до их приезда, чтобы поучился, да видно не впрок. Ни хрена дисциплины в десятке нет. А за обучение тех ребят деньги будут плачены, и ответ ты будешь держать не только перед дедом и отцом, но и перед каждым, кто их обучение оплатил. Так что, думай.
А ты, Митька, теперь будешь сразу двумя десятками командовать: своим и бывшим петькиным. Зваться теперь будешь старшим десятником, и обучать твоих ратников будем немного иначе, чем остальных, потом объясню — как. А сейчас иди, командуй и выясни у Кузьки, когда он сможет твой второй десяток полностью вооружить. Надо бы поскорее.
— Слушаюсь…
— Да ладно тебе, ступай.
Дмитрий ушел, а Петька остался стоять, с мрачным видом молча переваривая новости. Мишка дал ему немножко времени попереживать, потом спросил:
— Ты приказчика, которого отец прислал, знаешь?
— Угу, Спиридоном звать.
— Сколько ему лет?
— Двадцать или чуть больше, точно не знаю, он у нас недавно.
— Что за человек-то, хоть? Дельный?
Петька сплюнул и пренебрежительно махнул рукой.
— Дрянь мужичонка, даже удивительно, что батя его сюда прислал.
— А подробнее?
— У бати приятель был в Нижнем Новгороде, какие-то дела вместе вели. Помер он года три назад, вроде бы. Остались два сына Алексей и этот Спиридон. Алексей стал с отцовскими ладьями ходить, а Спиридон дела в Нижнем Новгороде вел. Ну и прогорели они. Что уж там вышло я не знаю, только для того, чтобы ладьи снарядить, пришлось в долги залезать. Алексей с ладьями на Каму пошел и не вернулся — сгинул.
Спирька покрутился, покрутился, но долги-то отдавать надо. Батя говорил, что если склады, причал, да дом с умом продать, то можно было бы расплатиться. А Спирька, подлец, сбежал к нам в Туров. Сам-то неженат еще, а семью Алексея бросил — тех за долги в закупы и взяли. Отец потом ездил в Нижний выкупать их, так такого про Спирьку наслушался… Без отца, да старшего брата изгулялся весь: пьянки, девки… Делами совсем не занимался, потому, наверно, и прогорели они.
Ну, батяня пригрел «сироту», туды б его… По уму, его бы в закупы брать надо было, но сын старинного приятеля, понимаешь… Сделал приказчиком. Толку с такого приказчика, что с козла молока. Вроде бы и дело знает, и шустрый, и договариваться умеет, а все равно… То пьяный, то у девок гулящих застрянет, то с разбитой мордой и обобранного домой принесут… Двух наших холопок обрюхатил, кобель.
— Слушай, Петь. Так может Спиридон и в Турове натворил чего-то, а дядька Никифор его у нас спрятать решил?
— Запросто может быть. — Охотно согласился Петька. — Такой чего угодно натворить может.
— Ладно, ты иди к Кузьке доспех примерь, а потом мы с тобой сходим, проверим, как Спиридон к приходу ладей приготовился. Если что, вразумим… Вдвоем-то справимся?
— Справимся, он, паскуда, еще и трус. Мужики говорили: если дело к драке идет, так Спирька всегда смыться норовит.
Расставшись с Петром, Мишка отправился на поиски сестер — информацию надо получать из разных источников. Одно дело — мать с дедом, другое — сестры, у них на все проблемы иной взгляд, можно будет сравнить.
Искал сестер, а нашел мать. Она сидела на лавочке возле стены дома, держа на коленях какое-то шитье, а рядом, одной рукой подбоченясь, а другой опираясь на стену стоял какой-то типчик — весь из себя благообразный, нарядный и самоуверенный донельзя.
По всему видать, это и был тот самый Спиридон. Приказчик, как на картинке: прилизанный, с короткой ухоженной бородкой, тонкими, закрученными на кончиках усиками. Розовая, с шитым серебром оплечьем, рубаха, украшенные бисером сафьяновые сапожки…
Приторно улыбаясь, Спиридон что-то негромко говорил, время от времени наклоняясь к самому уху матери, а та совершенно явственно млела, тихо улыбаясь и медленно перебирая пальцами лежащую на коленях ткань.
