Отрок полностью

— Слушаю, Осьма Моисеич!

"Быстро ты Спирьку выдрессировал, чувствуется хватка. Хотя, этому типу много не нужно, пару раз морду начистить, и шелковый станет, но верить ему нельзя ни на копейку".

Спирька скрылся, а Осьма продолжил все так же спокойно и размеренно:

— Теперь, о тех, кого изгоняют на все четыре стороны. Пять баб и тринадцать детей разного возраста. Идти им некуда, я разузнал, родни в округе у них нет. Значит, либо сгинут, либо кто-то их похолопит. Почему не мы?

— Да ты что? Своих…

— Какие же они свои? Изгои на твою жизнь и жизнь твоей родни умышлявшие.

— Бабы, детишки?

— Муж и жена плоть едины. Господь же наш ревнитель наказывает детей за грехи отцов до третьего и четвертого колена. Нас, грешных Господь сотворил по образу и подобию своему, почему же нам не следовать Его примеру?

"Ну, да. Дед, помнится, объяснял, что христианство выгодно, но не до такой же степени! Вот, значит, как олигархами становятся! Личные связи с власть предержащими, плюс оправдание любого своего «коммерческого» предприятия постулатами официальной идеологии, плюс полное отсутствие морали. То-то он от Юрия Суздальского аж через несколько границ утек. Долгорукий — мужчина серьезный. Эх, кто бы ТАМ так же Березовского шуганул. Нет, пока Ельцин президентствует, «Березу» не тронут…".

Осьма, между тем продолжал:

— Сейчас в Ратном три десятка твоих ребят. Да хватит и двух десятков, я сам с ними поеду. Догоним, полоним, отведем в Княжий погост. Спирька туда малую ладью пригонит, он один раз уже туда ходил. Сейчас многие добычу, в Куньем городище взятую, сбыть хотят. Погрузим все на ладью, на весла холопов посадим, и вниз по Пивени, потом по Случи. Дня за три до погоста доберется. Там баб с детишками — на ладью и в Пинск. В Пинске приказчик Никифора сидит, поможет быстро расторговаться…

— Нет!

— Что "нет"?

— Пусть изгои, пусть злоумышляли, но своими, ратнинцами я торговать не стану! Бабы меня и так прилюдно прокляли, а если я их еще в рабство…

— Нет, так нет. — Легко согласился Осьма. — Пусть другим достанутся, или зверью на обед. Однако куньевскую добычу ты в Пинск отправить не против?

— Не против.

"Что же Вы натворили, сэр Майкл? Пять женщин, тринадцать детей… "кому-то достанутся или зверью на обед". XII век, одиночки не выживают, даже этот «коммерсант», туды его мать, вынужден к кому-то пристраиваться, хозяином называет, курва. Где правда, в чем? У отца Михаила своя правда — я пролил невинную кровь, у Настены своя — клятвопреступников карать без жалости, у Пелагеи своя — будь ты проклят, Бешеный Лис. А где моя правда? С чем я сюда пришел? С избавлением от тюрьмы и смерти, с радостью от подаренной второй жизни? А еще с чем? В Бога не верю, сотне сам гибель предрек… Тпру, стоять, сэр! Кажется уже договаривались: никаких интеллигентских самокопаний и самобичеваний. Все идет так, как должно идти в этом времени и в этих обстоятельствах. Боитесь замараться? Ну, так извольте проследовать в сортир с намыленной веревкой! Впрочем, это мы уже однажды обсуждали…".

— Хозяин, ты слушаешь?

— Что?

— Э-э, может ты устал, потом продолжим?

— Нет, говори, что ты хотел.

— Я говорю: продал бы ты мне дом Устина.

— Чего? — Мишка даже не сразу понял, о чем идет речь. — Ты о чем, Осьма?