Погостный десятник Кондратий, еще немного побуравив Корнея взглядом, шумно выдохнул и опустился на лавку. Тотчас почти все ратнинцы совершили одно и то же движение – слегка опустили правое плечо и шевельнули рукой возле голенища сапога – убрали на место засапожники. Никакого поединка, конечно же, не произошло бы, погостных десятников просто-напросто не выпустили бы из горницы живыми.
– Ну, что надумал, Михайла? – вернул общее внимание к Мишке Корней. – Была надежда, что кто-то из них опамятует, или я зря старался?
– Была, господин воевода! Еще в войско Александра Македонского старались не брать тех людей, которые бледнеют при опасности или разозлившись. Если кровь от головы отливает, то человек и соображает медленнее и видит хуже. Когда ты сказал про Рудного Воеводу и приказал десятнику Егору убивать за трусость или неповиновение, десятник Кондратий раскраснелся и вспотел, значит, был готов спорить или драться, а десятник… прости, не знаю имени, побледнел, да так и сидел потом, словно пришибленный.
Мишка вовсе не был уверен в правильности того, что излагает, но среди собравшихся вряд ли нашелся бы квалифицированный оппонент. Впрочем, усилить впечатление не мешало.
– И еще одно, господин воевода, – продолжил Мишка, – слова десятника Кондратия об оставленном за старшего писаре показывают, что он не только о себе, но и о деле думает.
– Кхе! Писарь-то, поди, первый в бега кинулся? А, Кондраша?
– Первым он к кладовым кинулся! – отозвался Кондратий. – Две телеги наворотил, а семейство его еще две нагрузило скарбом домашним, только на выезде второпях за воротный столб зацепился, колесо соскочило, телега в воротах застряла… так все там и остались.
– То есть народом он не командовал, не ободрял, не успокаивал, что надо делать, не указывал? – уточнил Корней.
– Даже и не думал!
– Кхе! Ну, а вы куда смотрели?
Вместо ответа десятник Кондратий многозначительно покосился на своего напарника, имени которого Мишка не знал.
– А чего я-то? – нервно среагировал тот. – Сказано, писарь за старшего, значит, он за старшего, я-то чего?
– Готов биться об заклад, – обратился Мишка к «бледному и безымянному», – что ратник Дорофей в твоем десятке состоит.
– А чего Дорофей-то? Ну, у меня, и что с того?
– А то, что, как он пленного насмерть забил, я видел, как он грабить наладился, пока другие еще воевали, тоже видел, а в бою я Дорофея не видел, как ни смотрел.
– А ну, заткнись, сопляк! – гаркнул вдруг Корней. – Молод еще взрослых ратников судить!
– Ишь борзый какой! Не видел он! – продолжал дед, но Мишке было видно, что разозлился он не всерьез, а «для проформы». – А что ты вообще видел? Молокосос, едрена-матрена, сейчас вот велю тебя пинком под зад отсюда выкинуть…
– А и велеть не надо! – Фома начал подниматься из-за стола. – Я его сейчас сам уму-разуму поучу…
Тук, д-р-р – метательный нож воткнулся в столешницу между пальцами руки, которой Фома оперся на стол, и мелко задрожал.
– Пусть вот он меня выкинет! – Мишка указал пальцем на «бледного и безымянного». – Ну, давай! Я же тебя обидел и о человеке твоем дурное слово сказал. Давай! Чего сидишь?!
– Пугать меня, недоносок?! – Фоме явно было обидно, что от неожиданности он испуганно отдернул руку уже после того, как Мишкин нож воткнулся в дерево, не задев пальцев. – Давно пора тебе…
Ш-р-р – скребанул по столешнице окольчуженный локоть Алексея. Рудный Воевода не повернул голову и почти не изменил позу, но как-то сразу стало понятно, что его движение и скребущий звук адресованы десятнику Фоме.
– Назови свое имя! – игнорируя Фому, продолжил Мишка, обращаясь к «бледному и безымянному». – И я – боярич Михаил, сын Фролов из рода Лисовинов, опоясанный воин…
Закончить формулу вызова на поединок Мишке не дал десятник Егор:
– Корней, уйми щенка, не то мы его уймем, и этот, – Егор качнул головой в сторону Алексея, – не поможет!
