…А что шептаться будут… да и пусть! Не привыкать: хоть и прожила в Ратном столько лет, а все равно для многих чужой осталась… Ну, положим, я тогда и сама хороша была: кто меня за язык тянул – прямо в глаза свекрови да соседкам говорить, что я о них, лесовичках диких, думаю. Вот и огребла полной мерой… да и по заслугам. Ничего, пережила же. И Анька переживет… если шею не сломает. Что-то с ней делать надо, и срочно, иначе и себя погубит, и род опозорит. Отцовской руки не знает, распустилась после смерти Фрола: и дед, и я жалели сироток. Зря жалели, наверное… А Леше пока невместно ее наказывать – не отчим еще. Хм… вот для дочерей отчимом я его вижу, хоть они и старше Мишани… и смотрят временами эти поганки на Лешу оценивающе, как на мужа. Дурочки, конечно, но ведь и зрелые бабы на него засматриваются… Пусть смотрят – мой он!
Только вот не знает пока, что и я – тоже его. И хорошо, что не знает, не уверен… А рушник тот… А что рушник? Подала знак, что надеяться разрешаю…»
Анна хмыкнула, вспомнив, как в Ратном она однажды утром протянула умывающемуся Алексею рушник. Не простой – она специально припасла его для такого случая: новый вышивать ей было некогда, пришлось выбрать из готовых. На нем уже был выткан обычный рисунок – поперечная полоса из чередующихся символов крепкой семьи и благополучия. Вот чуть выше этой полосы Анна и вышила накануне двух идущих друг за другом голубков – символ зарождающейся любви.
«Как он тогда глянул на меня… глазам своим не поверил: то на рушник смотрел, то опять на меня… Так и стоял, только капли на рушник с бороды капали. А когда я свои глаза прикрыла, поверил, что не ошибся. Рушник к лицу поднес – то ли бороду вытер, то ли вышивку поцеловал… не понять. И огонек у него в глазах с тех пор опять загорелся… лихо-ой такой, как в молодости. И хорошо, что загорелся – такие, как он, погасшими не живут. Его ведь и не узнать поначалу было, не человек, а так… скорлупа с золой… Несчастный, потерянный, судьбой побитый… Жалко его до слез… Вот и пожалела. А дальше что? Всю жизнь жалеть? Только не его! Это Лавр в любви жалости искал, а Лешка сам первый от тоски взвоет.
Нет, милый мой, не стану я тебя жалеть и слезами обливать не стану. Тебе для счастья борьба нужна, вот ты и поборешься – за свое место в жизни, за свое дело… и за меня тоже. Бог даст, всю жизнь бороться придется – чтобы счастье не погасло, пеплом не подернулось. Мне с тобой тоже нелегко, душа моя: немало сил понадобится, чтобы стать такой женщиной, которой ты сможешь гордиться, быть рядом с которой почтешь за честь и станешь черпать силу в нашей любви… И это еще посмотреть надо, кому из нас труднее придется. Только ты стоишь того, чтобы ради нашей любви потрудиться. И я того стою.
