Трупы лежали поодаль от церкви, на тех же носилках, на которых их приволокли ратники Младшей стражи. Чуть в сторонке кучковались бабы, что-то горячо обсуждая, и мгновенно умолкнув, стоило только в поле их зрения появиться Мишке. Мишка подошел поближе и сразу же убедился, что Прошка не врал — лиц у покойников не было.
На головы обоим были накинуты капюшоны маскхалатов, оставляя открытыми только рты и подбородки. У одного из убитых вся борода и усы были залиты кровью, так что из-под капюшона торчал какой-то жуткого вида кровавый колтун, а второму в растительность на лице густо набились: трава, опавшая хвоя и прочий лесной мусор. К тому же, видимо в предсмертной судороге, он жутко оскалился. Впечатление создавалось сильное, ничего не скажешь.
— Так, Прохор, — многообещающим тоном произнес Мишка — сейчас будем из этих тварей бесов изгонять, я только за отцом Михаилом схожу.
— Что? Прямо здесь? — Поразился "кинолог".
— А где же еще? Жди.
Мишка, ощущая спиной множество направленных на него взглядов, решительным шагом направился к церкви. Отец Михаил молился. Стоя на коленях негромко бормотал и клал поклоны перед иконостасом.
— Отче. — Тихо позвал Мишка.
Монах ничем не дал понять, что услышал зов, только голос его стал чуть громче:
— О, горе мне грешному! Паче всех человек окаянен есьм, покаяния несть во мне; даждь ми, Господи, слезы, да плачутся дел моих горько…
Мишка понял, что услышан, просто никакой иной реакции священник себе не позволит, до того момента, пока не будет произнесен «аминь».
— Здравствуй, Миша, как раны твои? — Отец Михаил, как всегда после молитвы, был светел и благостен. — Не рано ли с постели поднялся? Я думал навестить тебя сегодня.
— Здрав будь, отче. — Мишка подошел под благословение. — И рад был бы, полежать еще, да дела.
— И сказал Иисус болящему: "Возьми одр свой и ходи". Хорошо, что не даешь стенаниям плоти возобладать над собой. Преодоление плотской немощи есть подвиг не телесный, но духовный. Что за дела тебя встать заставили??
— Да те двое, что вчера мои ребята из лесу принесли…
— Исчадия ада! — Отец Михаил даже передернулся от отвращения. — Этакую мерзость в село принести! А сказали, ведь, что это ты велел. Так?
— Да люди это, отче! Просто одежда…
— Не упорствуй в слепоте своей, отрок! То, что ты их обычным оружием поверг, еще ничего не значит!
— В том-то и дело, отче! Души их, конечно же, загублены, но телам еще можно человеческий облик вернуть.
— Зачем? Плоть — ничто, дух — всё! Если души погублены… Погоди, души? Так ты уверен, что это люди, а не демоны?
— А как бы я их тогда обычным оружием? Язычники, разумеется, нечистой силе продавшиеся, но люди. Я их убивал, мне ли не знать? А теперь им, то есть, их телам можно людской образ вернуть.
— Для чего? Плоть — прах есьм…
— А пастве силу Креста Животворящего лишний раз показать?
Монах задумался.
— Гм… И что ж ты делать собрался?
— Не я, отче — ты! Покропи святой водой, молитву нужную сотвори, с них демонская шкура и слезет. А под ней — человеческое тело. Я уверен! Пусть язычники увидят…
— А если не слезет? — Отец Михаил все еще сомневался. — Откуда такая уверенность, Миша? Ты что-то знаешь? Что? Почему не откроешься?
— Отче, соблазн-то какой! Просто два убийства на душу принять или двух демонов повергнуть и прославиться? Избавь меня от соблазна, испытай убитых святой водой и молитвой.
Последний аргумент, кажется, подействовал. Отец Михаил окинул взглядом иконостас, словно спрашивая совета, пробормотал, осеняя себя крестом: "Господи, вразуми раба твоего" — и наконец согласился.
— Хорошо. Ступай, я сейчас.
