- Ой, Минька! Я никому… Я нечаянно… - Юлька, наконец, поняла, что ляпнула лишнее. - Давай я Чифа посмотрю. Ой, бедный, как его! Минь, его в тепло надо, плечо зашить… Давай к тебе поедем, твою маму, все равно, на ночь здесь оставить придется. Минь, поехали, а?
- Ладно, поехали. - Согласился Мишка.
- Сейчас, я только возьму кое-что.
Бедной рыжухе снова пришлось тащить сани по снежной целине - тропинка, шедшая от дома лекарки к тыну была меньше полушага шириной, да и вела она не к воротам, а к узкому лазу - только-только человеку протиснуться.
- Минь, это ты их всех пострелял? - Юлька с некоторой робостью разглядывала оскаленные пасти мертвых волков.
- Нет, одного мать - топором, еще одного - Чиф. Вон того, у которого горло разорвано.
"Разорвано" - это было еще мягко сказано, горло отсутствовало вообще, почти до самого позвоночника. Можно было подумать, что волк попался на зуб не псу, а крокодилу. Если, конечно, можно представить себе крокодила, промышляющего волчатиной на зимней дороге в районе будущей границы между Украиной и Белоруссией.
- Эту шкуру тебе отдам, - пообещал Мишка - за то, что Чифа тогда выходила, и еще одну, если сейчас вылечишь. Шубу себе сошьешь. Вернее мать сошьет, она лучшая портниха в округе.
- Да не нужны мне твои шкуры, я и так…
- Это опасно… ну, с матерью?
- Да не знаю я! То есть, все хорошо будет, ты не бойся, летом тетка Евдоха, тоже беременная, с сеновала упала и плод скинула, так мать ее в три дня на ноги подняла. Только ребеночка уже не будет…
- Вот и про Евдоху растрепала, - укорил Мишка - про кого еще поведаешь?
- Да не скажу я никому, Минька!
- Не обещай, у тебя язык своей жизнью живет - отдельно от тебя!
- Да что мне землю есть, что ли?
- Землю не надо, а если хочешь людей лечить, научись владеть собой.
Ситуацию надо было срочно исправлять, и Мишка, имитируя внезапную вспышку ярости, схватил Юльку за плечи, притянул к себе и, глядя прямо в глаза прошипел:
- Кому про мать растреплешь - убью!
- Минька… - переход был слишком неожиданным и Юлька на какое-то время растерялась, но не тот был у девчонки характер. Пихнув Мишку так, что он чуть не вывалился из саней, рявкнула тоном, снайперски точно имитирующим тон рассерженной взрослой женщины: - Прочь руки! Бешеный!
Кличку "Бешеный" Мишка заработал совсем недавно, причем, из-за той же Юльки. Как-то, шлепая по ноябрьской грязи в поисках залетевшего неизвестно куда самострельного болта, он вдруг услышал крики: "Ведьма, ведьма" - и, обернувшись на голоса, увидел своего вечного неприятеля и соперника по мальчишеским разборкам - Ероху. На тропинке, ведущей к дому лекарки Настены, Ероха с двумя приятелями окружили Юльку, брызгали в нее водой из ближайшей лужи, обзывали ведьмой и вообще: развлекались на всю катушку. Юлька, обычно в обиду себя не дававшая, сейчас оказалась в очень невыгодном положении, поскольку обеими руками прижимала к себе здоровенный глиняный горшок с чем-то, что она очень боялась расплескать.
Переть одному против троих было, разумеется, чревато… Была, конечно, досада из-за потерянного болта, и представилась возможность сорвать на ком-то злость. Было жалко Юльку - очень уж она берегла горшок - наверно с лекарственным настоем или отваром. Но главное - надоело быть пацаном и вести себя соответственно этому статусу. Такое настроение на него иногда наплывало, и сдерживаться было очень трудно.
Подойдя к развлекающейся троице, Мишка очень спокойно и негромко сказал:
- Ну-ка, идите отсюда. Быстро.
- Чего? - Ероха даже обрадовался новому развлечению: поединки с Мишкой один на один у них, обычно, заканчивались вничью, но сейчас-то было один к трем. - Защитник пришел! Жених, что ли?
- Если не уйдете, буду бить.
- Чего?
- Ты слышал, повторять не буду.
Замах у Ерохи был великолепным: энергичный, широкий, тело, вслед за рукой, разворачивалось почти на девяносто градусов, накапливая силу для сокрушительного удара кулака. Один был у этого замаха недостаток - под него легко было поднырнуть, а потом дать, продолжающему разворачиваться по инерции парню, в ухо. Мишка так и сделал. В полном соответствии с законами механики, физиологии и прочих хитрых наук, Ероха на ногах не удержался, и холодная грязная вода осенней лужи приняла его тело в свои гостеприимные объятия. Приняла и сомкнулась над упавшим, - лужа оказалась глубокой.
