- Ага! - Подхватил Корней. - А он им в отместку, когда они перед отъездом молебен заказали, попу в кадило навозу подсыпал! Как и исхитрился-то? Вонища была!
- А помнишь, Кирюха, как Славка тебя с Аграфеной ночью из города выводил? Головами, ведь, рисковали… А! - Федор махнул рукой, опрокинув что-то из посуды. - Молодые были, все нипочем!
- Да… молодые… - Улыбка медленно сползла с дедова лица. - А теперь: ни Ярослава, ни Аграфены моей…
Боярин Федор тоже посерьезнел и как-то робко спросил:
- Как же ты теперь, Кирюша? А ну, как надумает князь Вячеслав Ярославовых братьев из Пинска выгонять? Тебе же с сотней идти придется…
- Лучше и не спрашивай, Федя. - Дед покрутил в пальцах моченое яблоко и вдруг сжал его в кулаке так, что сок брызнул в разные стороны. - Я уже за то Бога благодарю, что не пришлось мне два года назад на самого Ярослава сотню вести. Все понимаю… Ляхов и угров Славка на Русь привел, собственный город на щит взять собирался… Но, хочешь - верь, хочешь - не верь, Федя, радуюсь, что изувечили меня до того, и в смерти Ярославовой даже малой доли моей вины нет. - Дед помолчал и с ожесточением добавил: - А еще радуюсь, что Аграфена не дожила и смерти брата своего не увидела, сотню ратнинскую на войну с ним не проводила…
В горнице повисла тишина, Мишка сжался за столом, стараясь сделаться маленьким и незаметным.
Боярин Федор, словно откликаясь на мишкины мысли, подал голос:
- Кирюш, а ведь старший сын Славкин - Вячеслав Ярославич, что в Клецке сидит… Он же, вроде, как племянник тебе?
- Эх, Федька! Да была б у меня не сотня задрипанная, а войско настоящее… Повышибал бы я Мономашичей и с Волыни, и из Турова, да посадил бы Вячка на отцовский стол!
- Ты что, Кирюха? - Федор Алексеич испугано замахал руками. - Окстись! Не дай Бог услышит кто, да донесет! Тоже мне, воевода великий! Князей он по столам рассаживать будет!
- Да не трясись ты, Федька! - Дед свысока глянул на приятеля и пьяно ухмыльнулся. - Сразу видно, что воинского дела ты не знаешь. Привык тут на погосте мешки да короба считать… - Мишке так и показалось, что дед сейчас добавит: "крыса тыловая". - У меня в Ратном неполная сотня, в Пинске и Клецке, наверно, и того меньше. Всей войны: что два раза чихнуть, да один раз пернуть… А на счет доноса… Да если бы ты тут у себя доносчиков терпел, так давно бы из погостных бояр вылетел. Что я не знаю, что ли?…
- Знает он… - Ворчливо прогудел в бороду погостный боярин, отжимая намоченный в огуречном рассоле рукав рубахи. - На меня не донесут, а на кого другого…
- Да ладно тебе, - перебил дед - скажи-ка лучше, кто, по твоему разумению, на место Мономаха в Киеве сядет? В Турове разное болтают… По листвичному праву очередь на Великое княжения у Ярослава Святославича Черниговского…
- Плюнь, Кирюха. Похерил Мономах Листвичное право.
Федор Алексеевич, как будто только сейчас заметил Мишку и, покосившись на него, вопросительно глянул на деда. Тот в ответ лишь равнодушно махнул ладонью: "Пусть, мол, сидит". Погостный боярин еще раз покосился на корнеева внука, пожал плечами и продолжил:
- Помнишь, как семь лет назад наше войско за Дунай ходило?
- Чего ж тут помнить? - Удивился дед. - Я и сам с сотней ходил. Добычи тогда набрали… До Царьграда совсем немного оставалось и вдруг назад повернули.
- Вот-вот! - Подхватил боярин Федор. - А почему повернули? - И не дожидаясь дедовой реплики, сам же и ответил: - А потому, что император Комнин признал Мономаха равным себе. Царем признал!
- Значит, правда? А я думал: трепотня.
- А ты, Кирюха, не думай! Воинского дела я не знаю - передразнил Федор деда. - Да, не знаю, зато кое-что другое знаю получше тебя! Так что, слушай, Кирюха, и мотай на ус… И ты, Михайла… Усов у тебя пока нет… - Боярин обернулся к Мишке и ухмыльнулся. - Мотай на что найдется.
- Будет тебе, Федька! - Деду приятельская ухмылка явно не понравилась. - Если есть что, так выкладывай, нечего глумиться.
- Есть, Кирюшенька, еще как есть!
