Отрок (XXI-XII) полностью

"Делай, что должен и будет… Да, ядрена вошь, БУДЕТ! Потому, что ты ДЕЛАЛ!".

Нинея замолчала, опустив голову. Мочала долго, а когда подняла голову, Властительницы уже окончательно исчезла. Снова перед Мишкой сидела добрая и мудрая баба Нинея.

- Славушка, ты-то что из нашего разговора понял?

- Мне Минька… - Роська снова шумно сглотнул и попытался встать, но Нинея жестом остановила его. - Мне Михаил давеча сказал, что учиться всю жизнь нужно. Я думал он пошутил, а оказывается правда. А еще он говорил, что раб врет, а воин - никогда. А я думал, что иногда, если нужно, то можно. А выходит, что нет… А что, князь Владимир и вправду сыном рабыни был?

- Умен у тебя десятник, Мишаня, даже удивительно.

- У него хороший наставник был.

- Дураку любой наставник не впрок. - Нинея повернулась к внучке. А ты что скажешь, Красава?

- Мишане бы еще шубу соболью, перстни с каменьями, да сапожки красные. Вот бы он тогда красавец был! А я бы, как выросла, на нем бы женилась!

Смеющуюся Нинею Мишка еще не видел. Улыбающуюся - да. Усмехающуюся - тоже. А вот хохочущую, утирающую слезы и хлопающую себя ладонями по коленям - нет.

Потом был шум, гам, детская возня, хохот - Нинея (или, все же, Красава?) "отпустила" своих внучат, а Мишка с Роськой принялись раздавать привезенные из Турова подарки. Мишка с удивлением смотрел на своего десятника. Роська, видимо, впервые в жизни принимал участие в таком мероприятии и был счастлив, кажется, больше всех шестерых детишек вместе взятых. Каждая детская улыбка, каждый радостный вопль словно впитывались в него и накапливались, как в каком-то неизвестном науке аккумуляторе. Бывший никифоров холоп, прямо-таки светился от этой "конденсированной радости".

"Вот- вот, десятник Василий, посмотри на это все, порадуйся вместе с ними, а потом, как-нибудь, вспомни, что попы этих детишек не иначе, как исчадиями ада, поименовали бы. Вспомни (или я найду случай напомнить) и задумайся. А то что-то ты слишком уж рьяным христианином заделался - начинаешь все в черно-белом виде воспринимать. Нет, брат Ростислав, не все в этой жизни так просто, существуют и другие цвета и оттенки".

Мишка развернул сверток с пуховым платком, который он по-прежнему называл про себя оренбургским. Почему-то захотелось не просто отдать его Нинее, а собственноручно накинуть его ей на плечи. Мишка не стал сопротивляться этому желанию, так и поступил и вдруг, словно ослеп от вплывшей из глубин памяти картинки далекого детства.

Отец тогда вернулся из заграничной командировки - ездил учить военных моряков ГДР управляться с новым видом оружия - ракетными катерами. Загранпоездка, пусть даже и в социалистическую страну, по тем временам была редкостью, подарков отец привез кучу, и, вот так же молча, вытащил из сумки и накинул матери на плечи пальто из искусственной кожи - последний писк моды начала шестидесятых годов ХХ века, несбыточную мечту ленинградских модниц.

Картинка исчезла, оставив после себя сладкую горечь воспоминаний о безвозвратно ушедшем, а на Мишку вдруг обрушилась целая лавина ощущений и впечатлений. Первое - изумленный взгляд настежь распахнутых глаз Красавы, остановившийся на нем и Нинее. Второе - боль в раненой ноге - начисто забыл про костыли, это ж надо! И самое неожиданное - склоненная к плечу голова волхвы, прижавшаяся щекой к тыльной стороне мишкиной ладони.

"Боже мой, сколько же лет она мужской руки на своем плече не ощущала? Умная, поразительно, по нынешним временам, образованная, властная и… такая одинокая Светлая боярыня, по каким-то причинам похоронившая себя в глуши припятских лесов и болот? Что ей сейчас вспомнилось, так же, как и мне? Отец, муж, сын, любовник? Ничего-то я о ней не знаю, но…".

Не отнимая руки, Мишка сдвинулся чуть вперед и, заглянув в наполненные готовыми пролиться слезами глаза Нинеи, тихо повторил ей ее же присловье:

- Все хорошо, не печалься Гредислава, все хорошо.

Нинея с всхлипом втянула в себя воздух и так же тихо ответила:

- Сядь, Мишаня, нога-то у тебя…

- Ничего, не больно… почти…

- Больно, я чувствую… садись, садись…

Волхва отерла уголком платка глаза, выпрямилась и уже совсем другим голосом распорядилась:

- А ну! На стол собирать! Ужинать пора!