Слалом на кончике мысли. Летишь, сломя голову. Остановиться нельзя – разобьешься. Остается только лететь в пропасть за доном Хуаном.
Ветер свистит в ушах.
Это стихи.
1
Был знакомый. У него был «Запорожец». Горбатый, как сказал потом Высоцкий. Один раз он хотел подвезти меня на нем, не успели проехать несколько кварталов, машина заглохла. Я подарил картинку. Большую (тушь, ватман).
Потом этот знакомый вернул моему приятелю Гоше книгу в белой обертке. Это был «Петербург» Андрея Белого, чуть ли не первое издание. Тогда книги берегли. Спустя годы приятель снял обертку и обомлел. Это была моя картинка с вырезанными уголками и загнутыми краями. Он вернул ее мне.
Я смотрел на изуродованный ювенильный шедевр и думал о загадочности человеческой души.
2
Еще один ранний шедевр я решился окантовать. Тащился с ним через весь город в мастерскую на Белинского. Когда переходил Фонтанку у цирка, вдруг повалил густой снег. В мастерской обнаружил, что тушь моя потекла. Я сложил картинку пополам и выбросил ее в ближайшую урну.
Тогда я еще не ведал о чуде размыва.
Это была прелюдия.
З
Картинки этого периода сохранились только на фотографии Бориса Смелова, где я лежу на их фоне с обнаженным торсом.
Теперь это фото прочно поселилось в интернете.
Картинки-призраки, летучие голландцы моей пра-графики.
Хорошо бы успеть перечитать Салтыкова-Щедрина. Лескова перечитал. Какие рассказы в 9-ом томе! Чего стоит «Продукт природы». Там будущий «Архипелаг» обозначен. Вот что в школе надо проходить.
Читать мало, надо еще видеть прочитанное во времени, в обратной перспективе. И слушать также, тогда из «Райка» Мусоргского в исполнении Ефрема Флакса вовсю полезут футуристы с обериутами.
Это слышно. Надо только напрячь третье ухо.
Только начни и дело пойдет. Но начать надо в определенный момент. И высокое искусство птицелова в том, чтобы его поймать, не спугнув. Иные ждут этого момента всю жизнь. А над другими они роятся стаями так, что впору отбиваться от них.
В общем, лови момент! Без этой птички ничего не получится.
Пусть неудачник плачет.
1
Брат Коля (А.Ник) недавно потерял голос, как Веничка Ерофеев. Причина та же. Но он не пользуется спецмашинкой. Пишет записки. Я не видел его с 1984 года. 26 лермонтовских лет. Нашей переписке – 40. Бальзаковский возраст.
2
Общий с Колей приятель, Витя, выйдя на пенсию, утратил оперативную память.
Теперь он сидит запертый дома. Раз в неделю приходит сестра и ходит с ним в магазин.
Я иногда звоню ему. Он все и всех помнит. Но сам не звонит никогда, хотя номера телефонов висят у зеркала в прихожей. В конце разговора ритуально он записывает мой номер опять.
Перед болезнью звонил мне в белые ночи.
– Борька, сейчас утро или вечер?
Он тогда еще пил.
3
Однажды позвонил я Борису Александровичу:
– Боб, привет!
– Говорите.
Я что-то говорю, думая, что он прикалывается. Наконец, замолкаю.
– Говорите.
Я снова что-то выдавливаю из себя. Молчу.
– Говорите.
Тут я понимаю, что это не прикол, а катастрофа.
– Боб, ты что, не можешь говорить?!
– Говорите.
У него было что-то вроде инсульта, через полгода он умер.
4
В последний раз я видел Лену Шварц за несколько дней до смерти. Она лежала лицом к стене. И так и не повернулась ко мне. Может быть, не хотела, чтобы я ее видел такой. Мы покурили с Кириллом Козыревым на кухне.
Я снова зашел в комнату.
Попрощался и два раза поцеловал ее в спутанные волосы.
По телефону она еще разговаривала, и когда я сказал вечером, что был у нее сегодня, она ответила: «Я помню».
29.08.2010
Полное непонимание всего и вся – главный результат не зря прожитых лет. Все аксиомы, вдолбленные за жизнь в голову, вырываются с корнем как сорняки.
Прополка.
Ты – свободно, я – обречено.
Ключ на старт!
В свое время, когда рассказ Леонида Пантелеева «Честное слово» часто читали по радио, меня от него тошнило, таким сусальным, фальшиво приторным казался он мне.
Сейчас в эпоху тотального жульничества и стеба я готов его читать своей внучке, как святочный.
Зубчатая передача истории сделала несколько мелких шажков, маятник пошел в другую сторону, и акценты сместились.
Только и всего.
Тик-так. Тик-так.
Когда Наташа Азарова попросила меня сочинить стихи с марксистским уклоном, первое, что пришло в голову, – «секс – эксплуатация человека человеком».
Шутки в сторону. Сколько в институте долбил этого Маркса, не подозревая, что он достанет меня под старость.
Теперь я могу сравнивать колбасное (капитализм) и бесколбасное (социализм) устройство общества.
Вывод прост: Уолден был прав. «Безим!», как сказал А. Ник. Из общества, из себя, из всего этого.
«Безим!»
Однажды, еще в том тысячелетии, задумали мы с Кудряковым пойти в поход. Как было условлено, я заявился с полной выкладкой в пятницу к нему на Боровую. Мать меня впустила. Борис скоро придет, сказала она. Я сидел в узкой, похожей на пенал комнате. Сумерки сгущались. Фотограф запаздывал.
