Я думаю о пасторе и его предательстве. Он заставил свою наивную паству поверить, что он наместник Бога на земле, тогда как он всего лишь обычный старый сладострастец.
Столько мыслей вертится в моей голове.
Все эти мужчины, контролировавшие мою жизнь, с чего они решили, что имеют на это право? Кто дал им это право?
Но ответ на этот вопрос мне известен.
Я и никто другой.
Я хватаюсь за капот, всхлипываю, подавляю желание закричать. С трудом открываю дверцу и сажусь на сиденье. Вдыхаю аромат пластика и влажного текстиля. Вставляю ключ в замок зажигания, нажимаю педаль.
Но что-то шуршит под ногой, как пустой пакетик от чипсов.
Снимаю ногу с педали и шарю рукой по полу. Нащупав бумажку, достаю и разворачиваю на приборной панели. Наклоняюсь вперед, чтобы прочитать написанное.
Это какой-то стих. Называется «Оцепенение».
Он про льва и голубку. От последней строки на глаза наворачиваются слезы.
Что это? Откуда это в моей машине?
Стихотворение оставляет неприятное ощущение. Есть что-то знакомое в этой истории про льва и ягненка, но я не помню, где уже с ней сталкивалась. Внизу листа кто-то нацарапал ручкой сообщение.
Я узнаю неровный почерк Самуэля. Буквы заваливаются одна на другую, как пьяные.
В груди разливается тепло, как после чашки чая.
Под сообщением Самуэль изобразил карту и пометил нужную заправку большим крестом.
Я кидаю бумагу на пассажирское сиденье и жмурюсь. Перед глазами встает отец. Он просит не встречаться с Самуэлем.
Нет!
Я не повторю своей ошибки.
Смотрю на часы.
Я все еще могу успеть.
Самира жестом предлагает нам присесть.
Мы с Дайте садимся на пластиковые стулья. Мой опасно прогибается под моей тяжестью, и я боюсь, что он не выдержит.
Малин мы отправили домой. Незачем нам всем троим портить себе праздник посещением морга.
– Не думаю, что вам есть смысл смотреть останки, – сообщает Самира, закидывая черную косу за спину так, будто это не коса, а длинный шарф. – Буду честной: смотреть там не на что. Тело пролежало слишком долго в воде, четыре-пять месяцев. Судя по всему, его обнаружила семья, отдыхавшая на лодке.
– Тело всплыло на поверхность?
– Нет, – вздохнула Самира. – Они бросили якорь в гавани, а когда хотели плыть дальше…
– Черт, – вырывается у меня. – Только не говори, что…
Самира кивает и смотрит на меня своими красивыми умными глазами, видевшими столько боли.
– Да. Якорь зацепился за цепь, обмотанную вокруг тела, и когда его поднимали…
– Вытащили труп, – брезгливо закончил Дайте.
Мы молча обдумываем новости.
– Что нам известно о жертве? – спрашиваю я.
Самира кивает и спокойно листает записи.
– Труп был обмотан цепями, как и в случае с Юханессом Ахоненом и Виктором Карлгреном. Но ткани мы не нашли. Либо ее смыло, либо преступник ею не пользовался. Я осмотрела останки, но вскрытие планирую на завтра.
– И что можешь сказать?
– Это мужчина, лет тридцати-сорока, точнее пока сказать не могу. Причина смерти пока неизвестна, но у него тоже травмы и переломы, как и у других жертв.
– Очень тяжелые повреждения? – спрашиваю я.
– Да.
– Нанесенные посмертно? – уточняет Дайте
– Сложно сказать. Не уверена, что смогу сказать даже после вскрытия. Учитывая плохое состояние трупа, даже причину смерти будет сложно установить.
– И идентифицировать?
– Тут я настроена более позитивно. Думаю, нам удастся выделить ДНК. И у жертвы ярко выраженный неправильный прикус. Надо дождаться экспертизы судебного ортодонта, но я настроена оптимистично.
Самира что-то рисует на бумаге и показывает нам.
В больнице я встречаю Афсанех. В отличие от меня она была дома и успела поесть и принять душ.
Я ожидал, что жена будет злиться, но она в хорошем расположении духа и даже улыбается.
– Прости, любимая, – извиняюсь я и целую ее в лоб.
– М-м-м, – шепчет она. – Все в порядке.
Жена окидывает меня взглядом:
– Тебе так идет эта бабочка.
Я улыбаюсь, поправляю шелковую бабочку и иду к Наде. Нагибаюсь и осторожно целую дочь в щечку.
Кожа у нее теплая и немного влажная под моими губами, будто она только что бегала вокруг и играла, как это делают все дети.
Я снова поворачиваюсь к Афсанех. Она что-то печатает на ноутбуке с улыбкой на губах.
– Как она? – спрашиваю я.
– Кто? – спрашивает Афсанех, не отрывая взгляда от экрана.
Ее ответ приводит меня в ступор. Впервые за долгое время мысли жены заняты чем-то, кроме Нади.
Может, это к лучшему, думаю я, но она уже спохватилась:
– Прости. Как прежде. Без изменений.
Я сажусь на стул рядом с женой и чувствую аромат ее духов и сигарет, которые она явно тайком курила.
Как трогательно, что мы курим тайком друг от друга. Я скрываю свое курение от жены, а она свое – от меня.
Это страх или забота?
