Он распахивал палату, в веселом вихре отыскивал зарывшегося под одеяло Владислава, чиркавшего там в тетрадки вымороченные строки, брал его под локоть, выводил на прогулку по бетонированным санаторским дорогам, где в минуты максимального сближения их сопереживающих душ все-таки завязывался разговор.
«Вам, Владислав, – обращался к нему доктор, – надо с головы снять этот удушливый, невыносимо-жаркий мешок. Вы ведь в нем напрочь задохнетесь».
И Владислав Витальевич, поднимая руки, – обнаруживая, что никакого мешка там и в помине нет, – вдруг понимал, что это лишь метафорический сюрприз.
«Вот видите, – высморкавшись, произнес Геннадий Карлович и стал отмахиваться употребленным платочком от надоедливых кровососущих, – вы ведь сами чувствуете отсутствие простора. Такой человек, с телосложением Геракла, казалось бы, жизнестойкий, неизменный, как привычка, а заработали себе инфаркт. Ладно бы оторвало миной ногу на войне или получили сотрясение мозга в насыщенном боксерском поединке, или перелом в спортивном соревновании, – но инфаркт безобразно неестественен у мужчины в вашем-то возрасте».
«А это у меня наследственная предрасположенность, – после продолжительного молчания сказал Владислав, – мой отец, Виталий Юрьевич, в молодости тоже перенес сложную операцию на сердце».
В итоге получалось, что Владислав лишь кучка предрасположенностей, фабричный отброс детородной промышленности: блестящий, попросту блестящий вывод, Владислав, – его бесполезное, снабженное ассортиментом субтильных членов тело станет реликвией предстоящего каменноугольного периода.
На что-то большее ему не следовало претендовать.
Поэт без поэмы.
И общая догадка, промелькнувшая в его недисциплинированном уме, была верна: их семейные ценности, фамильное наследие, неприступные бастионы их национального генофонда (это можете патриотично прокричать), – все это, что они стараются сохранить, сберечь, только лишь история их коллективной, многовековой болезни, от которой Владиславу Витальевичу теперь невозможно вылечиться.
Он, конечно, видел крайнюю необходимость проведения оздоровительных бесед с Геннадием Карловичем; видел Владислав также необходимость нанесения на свою обобщенно-огрубленную и фиксированную психическими травмами личность затейливых завитков психотерапевтического лоска, которые позволили бы ему раскрепоститься от навязчивого креста и больничного листа и заново реинтегрироваться в подавляющее своим большинством и изнывающее в убожестве общество.
Но Владислав вовсе не хотел приобщаться к нему, возвращаться туда.
Он уже перемешался со светотенью, сжился с этим безымянным, безликим местом, со своей тетрадкой, испестренной полубессмысленными, наполненными тайным призывом строками. Он усвоил оттенки этого места, это палаты, этой земли, участвовал в газообмене, сделался безопасным для взгляда, который совершенно нечаянно мог наткнуться на его разбросанную фигуру: вероятно, сверкнувшую в траве лысину Владислава приняли бы за оброненный рубль, выплюнутый им язык за стельку в ботинке порванного рта, его вросшую в почву волосатую мошонку за потерянный кошелек, за луковицу и т.д., – для всех он безвреден.
Так зачем над ним насильничают, убеждают, трогают, тормошат его, не позволяя наслаждаться мнимой здешней идиллией?
Вот, например, река. Ее никто не вычерпывает только потому, что она есть; вот рыбы, всплывающие кверху брюхом, чьи потроха оплодотворяют мухи. Вот несколько разноцветных листьев упали в камыши, к беременным булыжникам, а среди них беспокойно мечется отблеск гипсокартонного солнца, – но то, что солнце на самом деле не принадлежит этой воде, реке и листьям, очевидно по причине непостоянства, подверженности его отражения колебаниям волн, у которых подложное солнце заимствует чужие, временные свойства.
Вот вдоль санатория бежит, исчерпывая металл, ограда, сквозь которую ненавязчиво пробиваются, брезжа в солнечном сиропе, кусты смородины, черносмородины, черноплодки. У воздуха можно было диагностировать отравление аквамарином: покоробленный, как бумага, он, однако, легко вдыхался. Ухо Владислава, увлекшееся на секунду гудком электрички, – погналось за своей тоской по дому, за недостижимым звуком, постепенно расширилось до предела, сливаясь с бесконечностью и улетая в космос, растворяясь в солнечном ветре и в электромагнитных волнах.
Кое-где асфальт блестел, продолжительность блеска определялась длиной трещины, в которую натекла дождевая вода, обеспечивающая неизбежное разбухание на вид несокрушимой смеси битума с известняковым шпатом, – и в этих трещинах, как в слезящихся глазах, плавали и кружились скошенные и слипшиеся, как ресницы, травинки и хвойные иголки, брошенные, как штыки отвоевавшихся армий.
