Равнодушно обведя глазами комнату, я оценила все имеющиеся у меня варианты. Повеситься — страшно и не на чем. Зарезаться — я была уверена, что никогда моя рука не сможет воткнуть в меня саму ни ножа, ни другого острого предмета. Даже здесь я оказалась слабой и никчемной. Вскрывать вены, не имея в распоряжении ванны, как я знала из кино, — занятие бессмысленное. Я представила жуткий смех Саши, когда он откачает меня и посмотрит мне в глаза: «Ну что, иностранка, не вышло покинуть нас?» Нужно было придумать что-то не сложное, не страшное и чтобы наверняка. Угарный газ? Кажется, я где-то читала, что смерть от газа выглядит приятно и не больно. Ты тихонько отъезжаешь в галлюцинации, и сознание навсегда покидает тебя. И все.
Это я могла. Главное, отключить все сомнения и следовать принятому решению. Сколько у меня было времени? Я прикинула, что пока по московским пробкам Саша доберется до Староконюшенного, вынесет железную дверь (я была уверена, что Светлана не сдастся без боя), получит девочку, Вика с ней немного пообнимается, возможно, попросит добросить ее до дома, Саша как-то решит судьбу Светланы и, опять по пробкам, доберется сюда — пройдет как минимум часа полтора-два. Значит, если сесть прямо рядом с открытой духовкой имеющейся за барной стойкой плиты, то я, по всем моим прикидкам, прекрасно успевала тихонько покинуть эту омерзительную сцену еще до Сашиного возвращения.
Решено — сделано. Курить все равно больше нечего. Пить?
Я прошла в бар и к своему огромному облегчению обнаружила там огромный выбор спиртных напитков.
Коньяк или виски?
Остановившись на коньяке (однажды, и совсем недавно, он уже отлично себя зарекомендовал), откупорила новую бутылку и присела на пол у газовой плиты. Открыла дверку духовки. Повернула ручку газа до максимума. Сделала первый глоток коньяка прямо из горлышка и расслабленно прикрыла глаза.
Газ шел с едва заметным шумом. Подумав секунду, я включила на всякий случай и все четыре имеющиеся на плите конфорки. Звук усилился.
Сколько мне надо ждать? Полчаса? Час?
Говорят, перед смертью у тебя в голове проносятся картинки всей твоей жизни. Я сосредоточилась на экране перед собой, но картинок почему-то не было.
Я заставила себя напрячься и вспомнить что-нибудь из детства.
Перед глазами встала пыльная дорога нашего дачного поселка в Малаховке. Освещенные косыми лучами предзакатного солнца бронзовые стволы сосен, длинные вечерние тени от дощатых заборов вдоль дороги, и вдалеке — подпрыгивающая походка маленькой фигурки, бодро шагающей навстречу мне от станции — папа! Я сорвалась ему навстречу. В груди билось сердце, и ножки быстро ударяли песчаную дорогу. Я бежала все быстрее и быстрее, и казалось, что ноги не успевают за моим сердцем, которое билось уже в бешеном темпе…
Картинка внезапно исчезла, и перед глазами опять стало темно. Я поняла, что сижу на полу, и у меня действительно очень быстро бьется сердце. И, кажется, ОЧЕНЬ болит голова.
Уже действует? Я прислушалась к себе. Голова болела нестерпимо и слегка кружилась. Сердце выплясывало африканские пляски. В ушах слегка шумело (или это был звук от идущего газа?). Я попыталась встать и поняла, что у меня нет сил. Рука, которой я оперлась о пол, стала какая-то неуверенная, кисть безмерно ослабела и болела. Я вспомнила, что не так давно эту руку мне почти вывернул «добрый» Колян. Попробовала опереться о другую. Боли не было, но в руке тоже чувствовались предательская слабость и дрожь.
Так быстро? Сколько прошло времени? Десять минут? Пятнадцать?
Я откинулась на дверку кухонного шкафчика.
Все идет хорошо. Газ, по всему видать, уже действует.
Опять закрыв глаза, я попыталась вспомнить что-нибудь еще.
Перед глазами возникло улыбающееся личико Даши. Я улыбнулась ей в ответ.
«Пойдем! — Даша тянула меня куда-то вперед за руку, упираясь ногами в пол. — Пойдем быстрее! Там пришел папа!»
Я опять улыбнулась и попробовала вырвать руку из цепких детских пальцев.
«Папы нет, солнышко. Ты иди одна. Я тут посижу. Я устала почему-то…»
Девочка продолжала тянуть меня за руку. Я отбивалась.
«Я больше ничего не хочу! Уходи одна. Иди к папе. Оставь меня, я очень устала…»
Даша опять потянула меня за руку, и мою руку свела жуткая судорога боли.
Я застонала, или мне показалось, что я застонала. Судорога… она мне мерещится или скручивает меня на самом деле?
Вырвав руку от Даши, я попыталась размять ее, но она не поднималась, а висела парализованной плетью, как бывает во сне, когда отлежишь руку так, что приходится поднимать и перекладывать ее второй рукой, поскольку она больше не в состоянии сама пошевелиться.
Этот город самый лучший город на земле… — запел в голове знакомый голос. Я опять улыбнулась.
Передо мной встал отчетливый образ: нога в колготке, торчащая из-под стола со свисающей до пола кривой клеенкой. Густая засохшая липкая черная лужа на линолеуме, влипшие в нее куски упавшего со стола хлеба и остатков яичницы…
Нет! Я попыталась помотать головой, чтобы отогнать видение.
Голова закружилась, и пол поехал куда-то вбок и встал вертикально.
