— Спасибо вам огромное! — с чувством сказала я, уже вылезая из машины. — Я брошу деньги, правда! Не уезжайте.
Вот оно, славное партизанское детство! Лазания через балконы, знание всех черных лестниц в доме… Дыра в балконной стенке, находившаяся тут еще с незапамятных времен, так и не была заделана, спасибо отсутствующему в доме комитету жильцов, — улыбнулась я. Во всем есть, оказывается, свои преимущества. Дом стоит, как урод некрашеный, зато всегда в него можно проникнуть через незаделанный задний ход.
Придерживая одной рукой Дашу, я довольно ловко пролезла в дыру в балконе и скрылась в зияющем выбитым стеклом проеме черной лестницы.
— Дашулечка, зайка! Мы уже почти на месте. Ты потерпи, моя сладкая, сейчас нам забраться на двенадцатый этаж, и все дальше будет хорошо. Скоро за тобой приедет папа. Ты сумеешь пойти сама? А то у меня, боюсь, нет сил нести тебя так высоко.
Даша посмотрела на меня обиженными серьезными глазами:
— А папа скоро приедет?
— Скоро, моя радость, очень скоро! Пойди сама, пожалуйста! Я тебя не донесу!
Лишенная выбора, Даша хмуро кивнула, и мы стали медленно взбираться на двенадцатый этаж.
На лестнице, разумеется, кто-то уже справил малую нужду, а стены были исписаны похабнейшими ремарками, но это тянулись последние метры моих сегодняшних страданий, и я готова была целовать и эти грязные ступени, и выкрашенные грязно-зеленой краской стены, лишь бы быстрее оказаться в спасительном убежище маминой квартиры.
Оставив Дашу ждать на черной лестнице, я выглянула с общего балкона на площадку у лифта на своем этаже. Слава богу! Там никого не было. Позвонила в звонок застекленной двери на этаж и спряталась обратно к мусоропроводу. Молилась только об одном: чтобы дверь открыла Машка, а не мама.
Показываться маме сейчас в таком виде, да еще и с чужим ободранным ребенком, значило бы до конца московского визита обеспечить себе нервотрепку с причитаниями и слезами на тему, что мне следует немедленно бросать Макса и уезжать обратно в Амстердам. А у мамы еще и больное сердце…
Послышались шаги. Бодрые. Не мамины! Господи! Я точно-точно пойду в любую церковь и поставлю Тебе сто свечей! Завтра же!
В дверях показалась Машка. В одной руке фен, в другой — сигарета. Курить опять захотелось нестерпимо! Я осторожно выглянула из-за двери мусоропровода и замахала руками.
— Мань! Это я. Подойди сюда, только тихо!
Машка вытаращилась на меня во все свои красивые глазищи и, обернувшись через плечо и убедившись, что мама не появилась в коридоре, узнать, кого это еще принесло, подошла поближе.
— Ты что тут делаешь? Что у тебя за вид? — спросила она ошарашенно.
— Мама дома?
— Ну дома. А что с тобой случилось-то?
— Выгони ее из дома срочно! Как угодно! Я тебя умоляю! Придумай что-нибудь! Я все объясню потом. И еще… Можешь, не задавая идиотских вопросов, просто сделать, что я скажу?
— Ну могу, — пожала плечами Машка.
— Скатай в трубочку, завяжи резинкой и сбрось прямо сейчас с балкона пятьсот рублей. Можешь?
— Кому? — заморгала Машка.
— Ну не спрашивай ничего. Потом все расскажу. Сбрось деньги просто вниз с балкона. И убери маму из квартиры куда-нибудь. А как сделаешь — зайди за мной, я на черной лестнице. О’кей?
Я отняла у нее сигарету и жадно затянулась. Машка покрутила пальцем у виска, покачала головой и ушла выполнять задание.
У меня отлегло на сердце, и я вернулась к Даше. Надо вынести Максу невероятную благодарность за воспитание детей! Ребенок стоял и не плакал. Не знаю, сможет ли она когда-нибудь меня полюбить после такой вот сказочки? Хотя зависит, конечно, от того, как ей объяснит все ее папа.
Горячая вода из душа текла по моей голове, лицу, плечам и, разрываясь на мелкие струйки, обрывалась с плеч и сбегала по всему телу к ступням, которые от этого очень больно щипало. Но даже несмотря на боль, я не могла вспомнить, когда мне последний раз было так хорошо! С водой уходили все ужасы, все нервы и плохие мысли, не оставлявшие меня со вчерашней ночи.
Еле заставив себя выключить, наконец, кран, я вылезла из душа и завернулась в махровое полотенце. Из запотевшего зеркала на меня устало смотрели два карих глаза, обрамленные синевой, заострившийся за ночь нос, и яркая свежая ссадина на худом плече. Ссадин вообще оказалось гораздо больше, чем мне показалось утром в лесу. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что у меня довольно прилично разодраны ноги, причем не только на ступнях, на бедре чернел жутчайший синяк, на лице — множество мелких царапин, которые я, видимо, получила, залезая во вчерашний куст, а локоть просто разрывало от боли, и он был заметно больше, чем второй. Зато не оказалось седины, — нашла я хоть что-то позитивное в своем впечатляющем внешнем виде. А синяки и ссадины заживут.
Прихватив с собой баночку так кстати нашедшейся на полке зеленки, я вышла из ванной и заглянула на кухню.
