Фирзаил с видом донельзя довольным выплыл из-за монументального Мика, который продолжал упоенно вещать в эфир, не издавая ни звука. Молодец, серокожий, изящно разрулил ситуацию. Как, интересно? Понятно, что магия, но как работает? И насколько эффективно? Отставил банку, вытянул из-за спины пулемет и шарахнул короткой очередью прямо в потолок — ломать так ломать, все равно не наше. Айрин, как раз успевшая полезть обратно на табурет, опять с него свалилась. Как не надоело? А звук от выстрелов все же прозвучал, хотя и намного тише, чем ему было положено. Нету, значит, в мире абсолюта. Так и знал. Убрал пулемет, вернулся к пиву.
Местные, нимало не удивляясь такому повороту событий, воспользовались случаем ретироваться в неприметные двери по бокам помещения. Очень разумно с их стороны, я бы даже заменил ими свою компанию. По крайней мере, Чарли — он, бедный, даже горло свое щупать начал, видимо норовя убедить себя, что раз звуков нет, то это вакуум и сейчас он задохнется. Если убедит и задохнется — точно возьму вместо него цверга. Он хотя бы не будет на каждом шагу спрашивать «что это, Мейсон» — по вине языкового барьера.
Убедившись, что базарный полдень прекращен, Фирзаил совершил своими гибкими пальцами сложный прядущий пассаж в воздухе, и он снова наполнился звуками. Банка моя со стуком вернулась на стойку, Мик закончил свою пантомиму внезапно прорезавшимся:
— …я вертел вашу политкорректность!
…А Айрин привычно ссыпалась с табурета в третий раз, и на этот раз совершенно неожиданно для меня заплакала. Да еще как ярко и образно — навзрыд, с хлюпанием и злой одышкой, упихав лицо в ладони и сотрясаясь всем телом.
Повисла напряженная пауза.
И хорошо же повисла. Даже Чарли растерял свои многочисленные убеждения, коими так любит делиться. У них ведь должна быть какая-то инструкция, как успокаивать плачущих женщин? Кофейку там налить, одеяло накинуть, сказать что-нибудь вдохновительное, типа «все будет хорошо» или там «не волнуйтесь, мэм, этому говнюку только что всадили восемь пуль в башку». Хорошо бы была, и хорошо бы он ее помнил. А то я все виды нездорового состояния норовлю пресечь затрещиной. От такой инъекции Айрин, может, и перестанет реветь, зато начнет хромать или как бы чего не похуже.
— Если ты ушиблась, я могу принести аптечку, — неловко предложил Фирзаил.
— А я могу по этому поводу не острить. — Да, я иногда способен на подвиг.
— А я могу упасть рядом, и даже на голову, — присоединился к хору Мик. — Чаки, а ты чем можешь помочь?
— Еще немножко, и могу тоже заплакать, — признался Чарли дрогнувшим голосом.
— Как же вы достали, — просипела Айрин сквозь слезы. — Ненавижу вас всех, и особенно тебя, Микки!
Ого, уже не Мейсон. Что-то дальше будет?
— Я всю жизнь лезу из кожи вон, чтобы в чем-то быть лучше. Я работаю как проклятая, учусь постоянно, я занималась этим проклятым бодибилдингом, чтобы не быть нескладной дылдой, я занималась тэквондо, чтобы никого не бояться, я изучала эти чертовы языки, чтобы иметь возможность больше читать и больше работать. Я отказала себе в праве на развлечения и потратила всю свою жизнь, чтобы стать кем-то, кем не стыдно быть! И я кое-чего добилась, я на хорошем счету в своей фирме, меня уважают люди, дети моих сестер считают меня любимой тетей, мужики в очередь строятся, у меня три страницы друзей в фейсбуке, и вот даже неведомым адским уродам я нужна как воздух!
— Очень нужна, — поддержал Фирзаил, но смолк под свирепым взглядом.
— И что же я вижу?! Стоит мне выйти за пределы своего крошечного мирка, стоит оказаться чуть в сторонке от протоптанных троп, как тут же выясняется, что в этих краях последний остолоп, — обличающий перст вперся в Мика, — и скисший психопат, — а это, как ни странно, оказался я, — чувствуют себя как рыба в воде, а я, я, Я! — я не могу даже усидеть на гребаном стуле!
— Если это тебя утешит, это стул для филаргианцев, — кротко поделился эльф. — У них, как бы это сказать… особое устройство суставных соединений… в общем, они любят, чтобы сиденье под ними постоянно меняло положение.
