Отступление полностью

Хоронили Мейлаха далеко за полдень.

Все жители поднялись в гору, чтобы проводить парня в последний путь, и Ракитное, уютно, как в гнезде, расположившееся среди зеленых возделанных холмов, на пару часов словно вымерло.

В это время простая крестьянская телега съехала с горы и промелькнула между рядами тополей, посаженных вдоль дороги на Берижинец. Колеса прогремели по деревянной плотине, и стук их долетел до другой деревянной плотины, на противоположном конце города.

Там, на противоположном конце города, в низине, речка журчала по камням, баба полоскала белье, цвела яблоня, и никого не беспокоило, что накануне праздника Швуэс[1] небо целый день затянуто облаками.

Неожиданно послышался звон колокольчиков. По городу мгновенно разнеслась весть, что с вокзала едет сестра Мейлаха, провизорша. На кладбище тотчас сообщили, что она вот-вот будет, и погребение приостановилось. Сестра Мейлаха жила в другом городе, и ее здесь прежде не видели. И когда, стоя среди молодых черешен возле свежевыкопанной могилы, она плакала, никто не узнавал ни ее лица, ни голоса.

Вернулись с похорон уже в сумерках.

Расходились по одному, по двое. Доктор Грабай охрип: его просквозило на кладбище.

Было пасмурно, пахло близким дождем, и никто не знал, о чем говорить.

Люди собрались в кружок на разбитой полукруглой площади. Посредине, качая пепельно-седой бородой, стоял рослый, длинноволосый еврей. Это был Ицхок-Бер, кассир из лесоторговли.

Года полтора назад он привез сюда Мейлаха, застенчивого, высокого парня, и уговорил его открыть аптеку. Теперь Ицхок-Бер был совершенно подавлен его смертью.

В молодости Ицхок-Бер был то ли раввином, то ли резником. Он прекрасно знал Тору, но не верил в Бога, в синагогу не ходил и терпеть не мог религиозных евреев.

На кладбище он не пошел, потому что не хотел смотреть, как верующие снуют вокруг могилы, и слушать, «что они там бормочут». Возвышаясь посреди площади, он рассказывал собравшимся, что перед смертью Мейлах оставался таким же, как всегда, и что двое суток он лежал с пузырем льда на сердце и улыбался.

— Одна улыбка, — объяснял Ицхок-Бер, — матери-вдове, живущей в родном местечке, счастливой уже тем, что у нее есть ручная мельница, о которой она мечтала долгие годы. Вторая улыбка — себе, своей неудавшейся жизни, значит. Третья улыбка… Третья — скорей всего, другу Хаиму-Мойше, тому самому, кто всегда говорил, что перед смертью спросит Бога: «Ну?» И это «ну» будет означать: «Ну, Ты привел меня сюда, ну, был я здесь, и что?..»

Уже накрапывал дождь, но Ицхок-Бер все говорил, и народ все не расходился. Не расходился из уважения к умершему и еще к нему, рослому, лохматому Ицхоку-Беру, который раньше был то ли резником, то ли раввином, а теперь ненавидит верующих евреев, и никогда не ходит в синагогу, а сегодня не пошел на кладбище.

Дождь лил всю ночь — первый долгий, летний дождь.

От каждого удара грома в тревоге просыпались мельница и два монастыря в разных концах города, у подножия гор.

Обнаженные, далекие, словно призрачные шпили монастырей испуганно вспыхивали золотом, при свете молний не узнавая ни себя, ни местности вокруг, но затем успокаивались и снова засыпали: «Тьфу, тьфу, избави, Господи…»

Ближе к рассвету Ракитное слышало сквозь сон, как с крыш в подставленные бочонки и на камни мостовой падают капли, напоминая, что в городе недостает человека: «Одним меньше…»

Ранним утром, когда из рваных несущихся туч опять лил косой дождь, на окраине, возле аптеки Мейлаха, остановилась бричка. Стояла, мокла под дождем и ждала.

Наконец в извозчичьей бурке, держа над собой мужской зонт, из дома вышла сестра Мейлаха, провизорша, и неловко, будто ноги ее были спутаны, попыталась забраться в бричку.

Ханка Любер и Этл Кадис, курсистка, та, что должна была вскоре стать невестой Мейлаха, хотели ей помочь, но провизорша отказалась от их помощи, состроив упрямую, недовольную гримасу, и в конце концов все же перевалилась в бричку. Девушки ждали, что она скажет им напоследок, но тут зонт вдруг выскользнул из ее рук. Сидя на мокрой подушке, она втянула голову в плечи, сгорбилась под мятой буркой и пронзительно заголосила:

— Ой, Мейлах!.. Мейлах!..

Бричка рванулась с места и понеслась, оставляя глубокие колеи в жирной грязи. Извозчик пустил лошадей в галоп: он терпеть не мог женского плача.

Но на площади бричку остановил кассир Ицхок-Бер. Спрятав руки в рукава, выпятив грудь, он смотрел прямо перед собой большими, круглыми глазами и не обращал внимания на дождь и ветер, который трепал его пепельно-седую бороду. Он даже осунулся от переживаний бессонной ночи. Сдерживая кашель, Ицхок-Бер крикнул сестре Мейлаха:

— А ключ-то где? Ключ от его дома?

В конце концов бричка все-таки исчезла на дороге к вокзалу. Ицхок-Бер расправил широченные плечи и отправился на работу, в лес под Ракитным.