– Пока нет… Я держу это втайне. Она вообще пока что ничего не знает о моих чувствах, – тихо вымолвил Ганс и нахмурился.
– Что ж, удачи тебе, мой юный Ромео. А пока, похоже, мы с тобой уже заболтались. Надеюсь, ты не забыл, кто нас ждет в лаборатории? Да-да, именно он – доктор Зигмунд Рашер, наш с тобой новый научный руководитель. Заключительная серия вивисекций на мозге у собак уже подходит к концу, и вчера доктор Рашер сообщил мне по секрету одну новость. Он сказал, что если в ближайшее время нам удастся достигнуть намеченного результата в экспериментах на затылочных долях мозга у собак, то следующую часть исследований мы будем проводить уже на людях. Ты видел, что в те бараки, где поставили пулемётные вышки, уже заселили первую партию евреев из Польши? Так знай, мой юный друг, это прибыли наши с тобой будущие подопытные кролик. Так что со своею любовью, дорогой Ганс, тебе придется немного обождать, – завершил речь курсант школы Абвера, а заодно и сотрудник засекреченной немецкой медицинской лаборатории Рудольф Нойман.
Выкинув в урну окурки, они быстрым шагом направился в сторону отдельно стоящего неприметного здания, имевшего повышенную степень секретности.
***
Прошло почти полтора года, прежде чем у молодых офицеров Абвера состоялся ещё один, на этот раз уже окончательный разговор на тему их трепетной и безоговорочной любви к Ханне фон Шмидт. Правда, на этот раз присутствовал и сам объект сей беззаветной любви. Наконец-таки они решились, причём одновременно, признаться ей в любви. Обоим просто не терпелось, чтобы та сделала свой окончательный выбор.
Это происходило ранней весной 1941 года в Берлине, когда после завершения многолетней подготовки в закрытой диверсионной школе Абвера, лучшие курсанты были представлены к личному приему высших лиц руководства Германии. И хотя мечта Ханны так и не сбылась и аудиенции у фюрера она пока что не была удостоена, однако всё равно молодая немка чувствовала себя самой счастливой на свете. При этом её ничуть не смущало, какую цену в сотни человеческих жизней подопытных их секретной лаборатории было заплачено за эту высшую честь. В данный момент она была просто молодой женщиной в окружении двух претендентов на её руку и сердце.
Ласково светило солнышко, на деревьях уже начинали распускаться первые листочки, а вездесущие голуби бесконечно сновали между прохожими, совершенно не пугаясь спешащих куда-то по делам жителей немецкой столицы.
Присев на скамейку, Ханна элегантно закинула одну стройную ногу на другую и, немного одёрнув юбку, быстрым движением поправила парадную форму. Довольная собой, она окинула взглядом сине-голубых глаз молодых людей.
– Итак, мои дорогие Ганс и Рудольф… я готова выслушать каждого из вас, – произнесла фон Шмидт, слегка растянув уголки рта в некое подобие улыбки.
Первым взял слово Крюгер, постаравшись быть предельно кратким.
– Дорогая Ханна, я не буду ходить вокруг да около, а говорю вам сразу прямо и честно. Я люблю вас и хочу видеть своей женой.
Не выразив в ответ никаких эмоций, всё с той же едва заметной улыбкой на лице, она перевела взгляд на другого претендента.
– Ханна, я хочу, чтобы вы знали: моё сердце всегда принадлежало, принадлежит и будет принадлежать только вам! Я могу лишь мечтать о том, чтобы вы сделали свой выбор в мою пользу. И тогда… я уверен, у нас родятся чудесные дети, которые вырастут и станут лучшими представителями немецкой нации. Нам вполне по силам создать человека нового формата, настоящего, истинного арийца! – театрально, с лёгким пафосом, ловко играя на тайных желаниях женщины, произнёс Рудольф Нойман.
Выслушав и второго претендента на свою руку, фон Шмидт на некоторое время задумалась, а затем совершенно неожиданно для женихов, едва слышно прошептала на чистом латышском языке.
– Оба хороши – спору нет.
Молодые лейтенанты, услышав фразу на чужом языке, в растерянности поглядели друг на друга. Крюгер не понял из произнесённой фразы абсолютно ничего, а вот Рудольф всё-таки смог уловить кое-какой смысл в этих словах, поскольку в юности увлекался изучением различных европейских языков.
И тогда, видимо решив подыграть возлюбленной, а заодно и показать себя в выгодном свете и с этой стороны, он быстро произнёс одну из тех немногочисленных фраз на латышском языке, которые помнил.
– Я вас прекрасно понял, моя дорогая Ханна.
Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Едва услышав их, Ханна вскочила на ноги и с раскрасневшимся лицом на безупречном немецком языке обратилась непосредственно к Нойману.
– Откуда вы знаете латышский? У вас что, были в роду латыши?
Оценив это как возможный комплимент, Рудольф решил немного приврать и с беззаботной улыбкой заявил:
– Да, милая Ханна, моя двоюродная бабка по матери была наполовину латышка. В детстве, когда я часто бывал у них в гостях, та научила меня паре фраз.
Услышав такое пояснение, лицо женщины стало пунцовым. Не в силах больше сдерживать эмоции, она громко и со злостью выкрикнула:
