— Ну, теперь-то все на своих местах, — проговорил Реверанс поощрительно. — Великолепный журавль! Если смотреть поверх него на Торкен, видна совсем другая картина.
К сожалению, проблема была куда значительнее. Торкен являлся тем минимумом, который был доступен Первенцам. А ведь раньше они ко всему прочему путешествовали по всему миру, творили чудеса, затирали уродства природы и насаждали красоту, учились новому день ото дня. Испокон веков считалось, что это их священная обязанность и неотъемлемое право — вмешиваться в природу, ради блага последней. В то время они были бесценны для мира Алиота…
Бумажный журавль!
— Да-да? — засмущалась Логика. Смущение распространялось по ней с некоторой задержкой. Небольшими очагами.
— Город становится бумажно-журавлиным, — уверенно закончил Смотритель. — Это, без сомнения, перерождение всей нашей эстетики.
— Ах, Реверанс, — прошептала Логика возбужденно. — Спасибо. Я знала, что ты оценишь. Приблизься ко мне.
В этот момент светозверь познал один из самых отчаянных воплей ужаса и безнадежности. Беззвучный. Сверкнувший во взгляде Смотрителя болезненной молнией.
Лизь.
Бывали моменты и похуже. Однажды Реверанс проснулся с двумя человеческими самками под боком. Обе могли вести семинары, посвященные борьбе с красотой и гладкими ногами без оволосенения. Его спасало беспамятство, вызванное человечьими алкогольными напитками.
— Запомни этот поцелуй, смотритель, — жарко дыхнула Логика напоследок.
Да. Он запомнит. Когда-нибудь это воспоминание проведет с ним последние минуты в петле из атласного пояса.
— Не хвастай этим, — предупредила Логика.
— Никогда, — перехваченным голосом пообещал Реверанс.
Хорошо, что искренность невозможно пощупать. Иначе всю процессию сейчас придавило бы панелью из железобетона.
На стеклянную дорогу выскочили несколько оленей. Реверанс, все еще не пришедший в себя после близости с Логикой, отреагировал не сразу. И лишь после того, как процессия замерла, а Логика начала вбирать в себя воздух для продолжительного визга, смотритель почувствовал, как душа его уходи в пятки.
На ветвистых рогах висели блестки, плетеные сумки с кувшинами и несколько шляп. Шкуры были изрисованы масляными красками и заляпаны. На безучастных мордах лежала косметика. Из бедер торчало несколько вилок.
Но, что хуже всего…
На спине одного из них, задом наперед, прижавшись щекой к мощному крупу, спал какой-то парень в женском корсете. Больше на нем ничего не было.
Олени вопросительно посмотрели на толпу Первенцев. Многонерестовый сон сделал их неуклюжими. Они ломко передвигали ногами и с трудом поворачивали головы. Реверанс смутно припоминал, что оленей он разморозил, когда стало ясно, что на пирушке решительно никто не верит, что он осмелится это сделать.
Логика все-таки завизжала.
Животные шарахнулись прочь. Упали. Человек скатился с крупа, замер на дороге. Олени, то и дело приседая, уковыляли в Сад.
Человек открыл глаза.
— О, Рев… Вот ты где, друган! Обвиняю тебя во лжи, ха-ха. Сказал, что вернешься через полчасика, а сам пропал. Меня отправили на поиски. Остальные реб…
— Особь человека! — заорал кто-то.
Ку-ба-гам!
Купол тряхнуло. Пошел теплый мутноватый дождь конденсата. Капли с шипением ныряли в горстку пепла, в центре которой медленно остывал проволочный каркас корсета.
Логика перестала визжать и сказала:
— Х-э-э-эк!
— Я могу все объяснить, — воскликнул Реверанс, защищаясь.
Ничего подобного.
— Х-э-э-эк?!
— Мне нужны были люди для опытов. От нечего делать, я экспериментирую с их анатомией!
Это была правда. С этого, во всяком случае, все и началось.
— Хэ-э-э-эк! Ик!
— Ну… Может быть человек тридцать. Я не следил за их количеством.
Логика закрыла глаза.
Реверанса взяли в тиски два зункула. От процессии отделились еще полсотни рабов и углубились в Сад.
«Перебьют всех», — уныло думал Реверанс. Теперь, когда все так нелепо раскрылось, страх отступил. Смертной казни для своих у Первенцев не существовало. Возможно, его превратят в зункула. В этом есть свои плюсы. Можно, например, уронить носилки или помыть руки в хозяйском вине.
Зодчий вздохнул и пошел дальше в сопровождении символической стражи. Мимо живых и прекрасных композиций из зелени, цветов и декоративных скал; никому не нужных, давно позабытых. Мимо пыльных кристаллических экранов, на которые передавались проекции красивейших пейзажей со всего мира; он был единственным их зрителем. Мимо замшелых колоссов, изображающих пищевые пирамиды.
На вершине этих пирамид всегда были первенцы. Маленькие блестящие фигурки. Они заросли мхом и грибами. Реверанс специально не чистил их. Природа не врала.
Процессия росла. К шествию Кутарис присоединились другие виды. Основной проспект собирал тропы ведущие к Доминатам. Маленькие очаги тяжелого дыхания, всхлипов и сбивчивого бормотания, собирались в церемониальное шествие. Зункулы разбрасывали вялые лепестки роз, ползли впереди демонстрируя свою приземленность.
Реверанс брезгливо наблюдал за этим.
Рабы высокими голосами читали хвалебные оды Первенцам, унижали друг друга, истязали.
