— Поцеловать принцессу! Поцеловать принцессу!
— Рем, мы же договорились, что вместе сделаем это!
— Присоединяйся, я же не против!
— Каша, не смотри.
-..!
— А, змей, Престон, держи таз с плесенью!
Но было уже поздно. Проглот, тужась и с присвистом пыхтя, раздавил челюстями трехсотнерестовый каравай и принялся перемалывать его как карьерный гранит. Я швырнул в него ритуальной чашей и завалился назад.
Рем попробовал на вкус одну из книг, выбросил ее, и приземлился рядом со мной.
— Нам конец, — сказал я бодро.
— Нет, — ответил Рем почти весело.
— Вам конец, — сказал Олечуч, вставая позади нас. — Сначала вы будете убеждать себя, что все обойдется. Потом съедите всю кожу, которую сможете найти. На этих шкурах вы некоторое время продержитесь. А когда они кончаться, один из вас, отупевший от голода, убьет второго. Совокупиться с ним. Потом залезет в утробу, вытянет кишочки и будет медленно, смакуя…
— Затк… пасть захлопни… нись, — возразили мы с Ремом.
— Вы обещали мне воинов, — продолжал Олечуч, нервно расхаживая по храму. — Обманули,
— Да, нам точно конец, — выдохнул Рем, потирая переносицу.
— …горячую, струящуюся боль!
— Олечуч, — бросил сухолюд.
— Кия?
— Тебя нельзя выпускать отсюда.
-..?
— Тебя тоже.
— Тихо! — воскликнул я. — Звук повторился!
— Какой…
Звук, словно за стенами змеиться бесконечное, тяжелое тело. Острые чешуи высекают искры из метеоритного камня. Я следил за ним глазами, медленно передвигаясь следом по храму. Оно ползло наверх.
— Оно движется, — сказал я возбужденно.
— Кто? — спросил Рем.
— Он уже начинает сходить с ума, — маниакально проскрипел Олечуч.
Не обращая на него внимания, я поковылял наверх, через склад, добрался до жилых помещений. Оно уже было здесь. Оно словно держало меня за локоть. Я бы чувствовал портовую шлюху под боком гораздо менее явственно, чем это существо сейчас. Мне даже показалось, что я увидел под опущенными на секунду веками лоскут чего-то белого. Невероятно, необъяснимо, подозрительно белого, словно затертый в угле, но чистый носовой платок.
Я пробрался к комнате Вохраса, и почувствовал, что оно там. Вышел в дверной проем и сразу же встретился с ним глазами.
Некто в белом костюме.
Персонажи в таких одеждах встречаются на древних фресках, что тихонько осыпаются в храмах Первого. Иероглифами древнего языка, эти фрески говорят людям, ныряющим лбами в каменный пол: «То Первенцы — господа — белые — чистые — высшие».
Об их расе немытым позднерожденным, почти ничего неизвестно. Только каноны Инкунабулы. Гласят они, что Первенцы появилась когда Первый был еще молод и здоров, а его утроба порождала сильнейших и могущественных зверей. А Поздняя раса — на исходе сил, уже в болезненных судорогах последних потуг.
Первенцы крайне не любят Позднюю расу. Почему? Церковь говорит, что за грехи против Заповедей Первого. И это отчасти верно, если учитывать, что именно Первенцы и придумали эти заповеди.
Авторитет существовал не всегда. Нет. Эта угрюмая непоколебимая громадина родилась семьсот нерестов назад.
Сначала все было относительно весело, куча больших и малых королевств, ютящихся на Зрачковом континенте, игриво грызлись друг с другом, задорно перебегали с места на место, строили из глины и сучьев свои пробные государства. За несколько десятков нерестов они разваливались сами собой, потому что не было идеи, которая могла бы удержать хаотичные людские души вместе.
Сначала Первенцы наблюдали за этим с интересом. Потом с беспокойством. Затем, когда переселения народов начали задевать их исконные вотчины на юге Зрачкового континента, они поняли, что допустили ошибку, позволив Поздней расе просто так, подобно хомякам, расползаться и давать помет. А помет люди давать умели.
Первенцы могли размножаться только в определенное время, из-за чего их численность всегда была ограничена. Естественный отбор был против размножения по праздникам. Не удивительно, что расплодившееся люди стали угрожать безопасности Первенцев.
Разумеется, у Ранней расы была пара проектов на этот случай.
