– Ты чем-то обеспокоен?
– Последний раз, когда ты мне улыбалась, я оказался под ятевео.
Джейн рассмеялась приятным смехом, что было совсем не в ее духе. Это было так же необычно, как услышать чиханье рыбы.
– И что, ты теперь будешь вспоминать об этом каждый раз, когда видишь меня? Да, я угрожала тебя убить. Это же фигня!
– Ничего себе «фигня»!
– Я покажу тебе. Скажи, что убьешь меня.
– Я не собираюсь.
– Смелей, красный, не будь ребенком.
– Хорошо. Я убью тебя.
– Надо, чтоб было убедительно.
– Я УБЬЮ ТЕБЯ!
Она дала мне в глаз.
– Больно! И это тоже не фигня, по-твоему?
– Да, у тебя там что-то болит, – задумчиво сказала она. – Да, я поступила несколько грубо. Но если посмотреть, ты, в общем-то, бесполезен, мир обойдется без тебя.
Я потер глаз.
– Ты и правда очень обаятельна.
– Полегче, – сказала она с легкой улыбкой. – Скорее, я склонна к издевке.
– Что, ради Манселла, тут происходит? – Из дверей школы с большой кипой бумаг вышла госпожа Синешейка. Похоже, она не могла поверить своим глазам. – Что я слышала? Угроза убийством? Оскорбление более высокоцветного?
Надо было срочно выдумать что-то убедительное. Но оказалось, что в этом Джейн превосходит даже Томмо.
– Совсем не так, – с невинным видом ответила она. – Мы с мастером Эдвардом говорили о том, как лучше всего играть драку в «Редсайдской истории».
– Мы оба ожидаем прослушивания, – добавил я, – так, Джейн?
Она скорчила на мгновение гримасу, но кивнула.
– Это было в высшей степени правдоподобно, – восхищенно отозвалась госпожа Синешейка. – Я как раз сегодня заседаю в жюри. Может быть, вы продемонстрируете нам всем свое искусство?
– Сколько угодно, – весело ответила Джейн.
– Чудесно! – воскликнула Синешейка. – Тогда увидимся.
Как только она удалилась на почтенное расстояние, Джейн обернулась ко мне и тихо прорычала:
– Мы не идем на прослушивание.
Пришлось согласиться – мне совсем не хотелось все время получать в глаз. Лучше всего было бы лишиться одной брови – и покончить со всем этим.
– Мы будем идти, – продолжала Джейн, – пока это не станет вызывать подозрения. Если кто-то подойдет достаточно близко, чтобы слышать нас, говори о том, что приготовить на обед и как ты недоволен плохо накрахмаленным воротником.
Мы зашагали дальше молча. Через некоторое время я спросил.
– Ты ждала меня. Тебе что-то нужно?
– Нет, а вот тебе кое-чего нужно. По Серой зоне пошел слух, что одному красному, унылому тугодуму без воображения и с зудом между ног, нужна помощь, чтобы покрыть одну альфа-пышечку у себя дома.
– Ничего не могу понять, кроме хорошо замаскированного «терпеть тебя не могу».
– Говорят, тебе нужно написать стих.
– Ты – лучший поэт в городе?
– Лучший из лучших.
Передо мной забрезжила слабая возможность – я попытался ею воспользоваться и предложил обсудить все это в «Упавшем человеке» за вазочкой печенья.
– Скорее, я проткну себе язык шилом.
– Ты меня и вправду терпеть не можешь?
– Не тебя конкретно. Я, можно сказать, беспристрастна в том, что касается политики Цветократии. И ненавижу всех хроматиков одинаково.
– Есть ли смысл спрашивать тебя, что происходит в Ржавом Холме? И какое вы с Зейном имеете отношение к Охристому и продаже городских карточек?
– Нет никакого смысла.
– Я думал, ты скажешь… а в среду пусть будет баранина, – сказал я, завидев Смородини, глубоко погруженного в беседу с цветчиком насчет цветопровода, – и салат, а не овощи.
Смородини, заметив меня, просто кивнул, а что касается цветчика, он учтиво поприветствовал меня: «Эдвард».
– Мэтью, – ответил я, чем, очевидно, впечатлил префекта.
– Да, так вот, – сказала Джейн, когда они удалились, – о поэзии. Что там у тебя за киска?
Я глубоко вздохнул.
– Киску, как ты невежливо ее называешь, зовут Марена, Констанс Марена. Ее отец владеет веревочными фабриками в Нефрите. Мы встречаемся уже несколько лет, и более того…
– Думаешь, мне интересно?
– Не думаю.
– Правильно. Выслушивать в подробностях о твоих отчаянных попытках принести свою личность в жертву хроматическому улучшению для меня так же занимательно, как снимать слизняков с одежды детей. Вы любите друг друга?
– Уверен, что со временем мы станем относиться друг к другу с…
– То есть не любите.
– Верно, – вздохнул я. – Ей нужен красный, а моей семье – социальное положение.
– Чудовищно романтично! Ты ей говорил обо всем этом? Тогда между вами все пойдет на деловой лад. Можно сэкономить на цветах, шоколадках и стихах.
– Она все знает. Это лишь игра. Кроме того, у Роджера Каштана больше шансов, хотя ему не хватает красного цвета, ума, обаяния и внешней привлекательности. Вот это, – я протянул ей письмо, которое набросал, – можно использовать как черновик.
– Какой бред, – сказала Джейн, быстро просматривая мое послание. – И ты действительно собирался это отправить?
– Кусок про Караваджо вышел неплохо, – глупо ответил я, – и, пожалуй, важно упомянуть про систему очередей. Может, вычеркнуть абзац про кролика?
– Тут вообще нет никакого смысла, – отрезала она и начала писать на обороте листка бумаги, прямо на ходу, зачеркивая и начиная снова, точно художник, стремящийся поймать сходство.
