Лит.:
Уроженец Самарканда, Б. окончил военное училище в Киеве и в январе 1940 года уже командовал ротой на Финском фронте. Был ранен, обморожен, контужен в голову, но вернулся в строй и, пройдя всю Великую Отечественную войну, окончил ее в должности начальника штаба учебно-стрелкового полка, куда был откомандирован после очередных тяжелых ранений.
Надо было бы продолжать офицерскую карьеру. Однако, поступив в 1945 году в Военную академию имени Фрунзе, Б. вскоре был из нее отчислен: по официальной версии — ввиду состояния здоровья, по неофициальной — ввиду пятого пункта в анкете. Боевого отставника-майора, — как вспоминает Б. Сарнов, — пристроили коммерческим директором некоего не слишком крупного предприятия, где ушлые сослуживцы тотчас же списали на него ответственность за собственные финансовые злоупотребления. Так что Б. на какое-то время угодил в тюрьму, откуда, впрочем, вышел по всем статьям оправданным и даже не потеряв полученного на фронте партийного билета[274].
Но опыт лишним не бывает: именно в тюрьме Б., — как рассказывают, — начал писать и, отучившись в Литературном институте у К. Паустовского (1948–1953), навсегда связал себя с литературой. И стал печататься: выпустил книгу рассказов «Первые дни» (1955), а в Абакане, куда Б. на какое-то время убыл после института, были изданы его переложения хакасских народных сказок и сборник исторических повестей «Степные курганы» о прошлом хакасского народа (1955).
Эти издания вряд ли кто перечитывает. И вряд ли их нужно перечитывать, так как — опять сошлемся на мнение Б. Сарнова — «все Борины книги, написанные и опубликованные им до принесшей ему успех повести „До свидания, мальчики!“, и в самом деле были очевидно не талантливы»[275], и лишь «новой своей вещью Борис блистательно перечеркнул так прочно утвердившуюся за ним репутацию очевидно бездарного человека»[276].
По словам Ст. Рассадина, «прозаик Балтер возник внезапно, словно бы взрыв»[277], и взрыв этот произошел в альманахе «Тарусские страницы» (Калуга, 1961), где появилась повесть «Трое из одного города», менее чем через год в переработанном и значительно расширенном виде напечатанная еще и журналом «Юность» (1962. № 8–9) под новым названием, каким стала окуджавская строка «До свидания, мальчики!»[278].
И, — говорит Р. Киреев, — «такой лирической мощи была эта неброская с виду вещь, что сломала все чиновничьи рогатки»[279]. О ней тут же стали писать, и всегда в исключительно восторженных тонах. Ее издали в переводах на несколько иностранных языков. Спектакли по ее инсценировке прошли во многих театрах страны, а в 1965 году режиссер М. Калик поставил по этой повести еще и фильм, тоже неординарный.
Успех, по всем правилам писательской карьеры, надо было бы закреплять новыми заметными публикациями. Но — то ли Б. не был озабочен своей карьерой, то ли просто не открыл пока для себя новые темы — этих публикаций практически не было. Один только — симпатичный, но всего один! — рассказ «Проездом», увидевший свет опять-таки в «Юности» (1965. № 10)…
На хлеб в последнее десятилетие своей жизни Б. зарабатывал переводами по подстрочникам с узбекского, таджикского и хакасского языков. И, естественно, фрондировал, вместе с друзьями подписывая письма протеста — и против цензуры, и против нарушений социалистической законности.
Власть до поры к этим протестам относилась сравнительно снисходительно. Но когда в ответ на «процесс четырех» по делу А. Гинзбурга, Ю. Галанскова и их товарищей в 1968 году протесты поднялись девятым валом, она все-таки взъярилась: от подписантов потребовали покаяния, угрожая в противном случае перекрыть им, как тогда выражались, кислород.
Потребовали и от Б., причем в парторганизации журнала «Юность», к какой он был приписан, ни крови, ни позора никто отнюдь не жаждал: намеревались ограничиться выговором, а Е. Сидоров, руководивший там отделом критики, предлагал и вовсе обойтись только обсуждением. Б. нужно было всего лишь со смирением принимать товарищескую критику и не возражать. Но он возразил: «Я считаю, что, подписав письмо, я поступил согласно со своей партийной и гражданской совестью». И в еще более сильных выражениях, категорически отказавшись назвать тех, кто составил и передал ему крамольное письмо, возражал на бюро Фрунзенского райкома КПСС, куда из «Юности» поступило предложение о выговоре.
Итог понятен: Б. из партии исключили единогласно, подавать апелляцию, как это сделали многие подписанты, он наотрез отказался, так что о доступе к печатному станку можно было забыть.
Он и забыл: ограничив круг своего общения только верными друзьями, работая над повестью «Самарканд», оставшейся, впрочем, недописанной.
