Отторжение полностью

Катрин записала в блокноте название города, имя Видаля и свое собственное имя. Больше ей ничего не известно. Это имя носят узкие извилистые улицы на краю обрыва, откуда открывается величественный вид на красно-коричневые горы. Это имя носит и покачивающийся под ветром мост через ущелье, холодная бурливая река на дне обрыва. Даже миндальные пирожные с медом носят это имя: Куэнка.

И массовые убийства, и костры, на которых людей сжигали заживо, – тоже Куэнка.

Почти никаких документов не сохранилось, но факт остается фактом: в один прекрасный день… ну нет, эта фигура речи здесь неуместна. В один страшный день в Куэнке произошло извержение вулкана ненависти. После этого евреев в Куэнке не осталось. Примерно то же произошло и в Валенсии, всего в нескольких десятках километров, и в Толедо, и в Барселоне – в семидесяти городах на протяжении всего-то одного года. Насилие, убийства, принудительные крещения – и на том все закончилось. Евреев в Испании не осталось.

Единственное место, где сохранились записи и свидетельства, – Валенсия. И там, в архиве, Катрин прочитала про 1391 год, страшный год, который продолжался ровно сто лет. Про этот знаменательный год и про своих предков. Стало возможным восстановить все, что произошло в Куэнке, – и, как ни странно, без больших усилий.

Евреи в средневековой Европе принадлежали властителю – что-то вроде крепостных. Платили налог непосредственно регенту, а тот, в свою очередь, должен был их защищать. Когда королю или королеве удавалось захватить новые территории, евреи должны были их осваивать. Их переселяли туда, они становились подневольными пионерами. Это было непременным условием и оправдывало их существование. Образование и знания помогали им быстро создать на вновь завоеванных землях необходимую инфраструктуру, наладить сельское хозяйство и запустить торговлю. При этом им позволялось сохранять веру. Короли, султаны и евреи были связаны тысячью нитей, неписаный договор, который могла нарушить только смерть. Евреев считали привилегированной, но не имеющей никакой власти кастой.

Какое опасное сочетание, подумала Катрин. Занимать ключевые хозяйственные и финансовые посты при дворе – и оставаться при этом крепостными. Скорее всего, именно противоречие и привело к столетию беспорядков, убийств и погромов, начавшемуся в 1391 году и закончившемуся в 1492-м, когда евреев изгнали из Испании с запретом когда-либо возвращаться.

Христианство и зависть, написала Катрин в блокноте, но мысль так и не закончила. Попыталась сделать анаграмму из слова “инквизиция” – первым на ум пришло шведское слово kniv, нож.

Теперь она читает о католическом архидьяконе Фернанде Мартинесе, но никак не может сосредоточиться. В детстве она мечтала стать блондинкой Агнетой из АВВА, хотя понимала, что это невозможно, – а теперь сидит в кафе в греческом городе и мечтает стать кем-то другим. Она не хочет воевать за утраченную память, не хочет стать ни археологом, ни историком. Она хочет только одного: чтобы стих нарастающий грозный гул гнева и отчаяния.

Преследования, золотой век, долгое совместное существование, насильственное изгнание. Никуда не денешься. И яростный антисемит архидьякон Фернанд Мартинес – звено в цепи событий, приведших к тому, что родилась я.

Год за годом, десятилетие за десятилетием натравливал Мартинес жителей Севильи на евреев. Он требовал разрушить синагоги, требовал, чтобы евреев выселили из города и пригородов. Евреи подали на него в суд, просили прекратить его пышущие ненавистью проповеди, но Мартинес утверждал, что его поддерживает сам архиепископ. Возможно, так оно и было. Да, Мартинеса убрали, но через несколько лет он вернулся, и все началось сначала. И когда король Кастилии умер, а трон занял несовершеннолетний инфант и королевство управлялось регентом, Мартинес воспользовался случаем. Двор был настолько слаб, что не сумел защитить даже свою собственность – образованных и трудолюбивых евреев. По приказу архидьякона в Севилье, Сорье и Сантильяне разрушили все синагоги. Первого марта, как раз перед Страстной неделей, начались нападения на еврейские дома, а еще через несколько месяцев еврейские кварталы были сожжены и убито больше четырех тысяч человек. Тех, кто не успел бежать, вынудили принять христианство.

В Севилье не осталось евреев. Ничего удивительного, что первый погром пришелся на Страстную неделю. Забрасывание камнями символических евреев уже давно входило в пасхальный ритуал.