Получив ключ от письменного стола, Карл Брентен несколько раз повторил старухе, оглушавшей его своей болтовней:
— Хорошо, хорошо, многоуважаемая, я запру квартиру и принесу вам ключ.
Старуха неохотно удалилась, продолжая что-то бормотать, а Брентен дрожащими руками отпер письменный стол. По обе стороны его было по три маленьких ящика, а в середине один большой. Ожидая самых невероятных сюрпризов, Брентен осторожно вытащил один из ящиков. В нем лежали бумаги, фотографии, пилюли, иголки — ничего существенного. В остальных тоже не оказалось ничего ценного. Внимание Брентена привлекла китайская шкатулка, разрисованная золотыми драконами. В ней лежал голубовато-серый порошок: Карл понюхал — никакого запаха. «Не перец ли?» — подумал он, послюнявил указательный палец, обмакнул в порошок и лизнул. Никакого вкуса. Нет, не перец. Он поставил шкатулку назад, стал рыться в остальных ящиках, но ценной находки, на которую он все еще надеялся, так и не оказалось. Наконец Карл решил, что он дома на досуге предпримет более основательные поиски.
Немалых трудов ему стоило втащить письменный стол к себе в квартиру. К счастью, помог сосед Боллерс, но после всех хлопот и возни надо было, конечно, для поддержания сил пропустить пару-другую кружек пива.
Вернувшись из пивной заметно навеселе, Карл снова взялся за розыски. Каждая бумажка, фотография, коробка были тщательнейшим образом обследованы. Вокруг стояла вся семья: жена, Вальтер и Эдмонд Хардекопф. Все, что проходило через руки Карла, подвергалось вторичной проверке Фридой.
— Здесь что такое? — спросила она, указывая на открытую китайскую шкатулку.
— Понятия не имею, — проворчал он. — Ни вкуса, ни запаха.
В одном из боковых ящиков они нашли старую деревянную коробку с разными бумагами; это были письма и заметки давно умершего Адольфа Беккера, счета, какие-то планы, чертежи и прочее.
— Придет же в голову хранить такое среди всего этого хлама! — воскликнула Фрида, читавшая какую-то записку.
— Что хранить? — быстро спросил Карл, надеясь, что наконец-то найдено нечто стоящее.
— Здесь сказано, — вероятно, Дора сама это и писала, — что в китайской шкатулке хранится пепел ее возлюбленного Адольфа.
У Карла Брентена вся кровь отхлынула от лица и глаза чуть не выскочили из орбит; он пошатнулся, ухватился за письменный стол. Его вдруг стошнило, и он захрипел, как умирающий…
Четыре дня пролежал он в постели, проклиная свою покойную сестру Дору и оставленное ему «наследство», которое в первый же день выкинули из дома. Письменный стол забрал Густав Штюрк: он решил его отремонтировать и продать.
Болезнь, приковавшая Карла к постели, оказала на него самое благотворное действие. Впервые за восемь лет брачной жизни он несколько дней подряд провел дома. Все это время, если не считать двух-трех случайных посетителей, он находился в обществе жены, сына и маленького Эдмонда. Фрида недолго думая бросила работу на фабрике и нежно ухаживала за больным мужем. Тараканы, прежде служившие поводом для бесконечных упреков и ссор, — однажды Брентен даже выудил таракана из супа, — исчезли. Фрида вывела отвратительных насекомых керосином: квартира сверкала чистотой; Фрида хозяйничала не покладая рук. Больному подавались его любимые кушанья, малейшее его желание выполнялось беспрекословно. Заботливый уход, вкусная еда возымели свое действие. Карл блаженствовал; он начинал понимать, что мирная семейная жизнь и домашний уют имеют свою прелесть — стоит лишь устранить досадные мелочи.
Вальтер уже второй год ходил в школу. Брентен впервые стал проверять заданные сыну уроки, и ему доставляло удовольствие слушать, как малыш читает вслух; Карл рассказывал ему о большом городе Кельне, о Рейне и Бельгии, о Брюсселе и Генте и, главное, о Париже, куда его когда-то так влекло.
Пока Вальтер был в школе, Эдмонд кувыркался на постели Брентена, который так полюбил малыша, что к немалому испугу Фриды выразил желание обзавестись еще одним «карапузом».
