— Я поговорю с Герминой, — робко сказал Людвиг. Но прежде, чем вернуться к своей Гермине, он присел к кухонному столу и, подперев голову обеими руками, задумался. Бедняга давно понял, что он сам себе веревку свил, как пророчила ему мать. И не просто веревку, а настоящую петлю. О капризах Гермины, о молниеносных переходах от слезливой чувствительности к безграничному деспотизму он и не подозревал. Людвиг пытался себя утешить тем, что болезненная нервность Гермины объясняется беременностью.
После родов она, конечно, опять будет прежней кроткой Герминой, которая по воскресеньям вскакивала ни свет ни заря с постели, любила бродить по дальним лесам и полям, умела быть такой нежной и любящей. Нет сомненья, что ее теперешнее поведение объясняется только беременностью. Надо все сделать, чтобы она помирилась с Фридой. Нельзя же за короткое время до родов переселиться к чужим людям. «О боже, боже!» Людвиг Хардекопф стонал и думал, думал…
Фрида между тем уже жалела, что погорячилась. «Я, конечно, вспылила и наговорила много грубостей», — думала она. Ей было жаль Людвига. «Справится ли он когда-нибудь с этой бабой? Я их буквально выставила за дверь. — Она покачала головой, осуждая себя. — Нельзя так бесчеловечно поступать! В конце концов он мой брат… Но пусть он ей передаст все, что я ему сказала, это невредно, она, может, начнет по-иному вести себя».
Карл Брентен, придя домой, застал на столе свое любимое блюдо: свиную ножку с кислой капустой, — и его округлившееся за последнее время лицо расцвело. Фрида с некоторой опаской рассказала ему о своем объяснении с Людвигом.
— Не может быть! — недоверчиво воскликнул Брентен. — Ты так и сказала?
— Представь себе, — уныло подтвердила Фрида. — Так и сказала. Ужасно грубо, правда?
— Почему грубо? Замечательно! И когда они думают переезжать?
— Ну, об этом, кажется, рано говорить, — ответила она, смущенная восторженным одобрением мужа. Она ожидала упреков. — Я даже не знаю, согласятся ли они.
— Как это «согласятся ли»? Если ты им заявила, значит, они обязаны выехать. — Он впился зубами в розовое мясо. — Мне вся эта история давным-давно надоела. Я вообще не понимаю, как случилось, что они поселились у нас. И чем дальше, тем хуже будет, так пусть уж выезжают поскорее, до скандалов, а их ведь не миновать.
Раздался звонок. На пороге стоял старик Хардекопф.
— Ах, папа! Как хорошо, что ты вспомнил о нас.
— А Карл дома, Фрида?
— Вот как, — значит, ты только ради него пришел?
Хардекопф пропустил упрек дочери мимо ушей и спросил:
— Как живешь, дочка? Мы так редко тебя видим. Что малютка?
— У меня дел по горло, папа. Магазин, хозяйство, Эльф…
— Ну да, и маленький Эдмонд, и будущая мать, не так ли? Кстати, как поживают молодожены?
— Да ничего как будто… Пройдем на кухню.
— Здорово, Карл! — Хардекопф пожал руку зятю. — Решил проведать тебя, мы так редко в последнее время видимся.
— Да, отец! — Карл вздохнул. — Знаешь, с тех пор как у меня магазин, я совсем извелся. И потом еще ферейновские дела. Мученик я, да и только.
Хардекопф сел на стул, предложенный ему дочерью.
Тотчас же перед ним поставили чашку кофе.
— Значит, молодоженам живется хорошо? — спросил он еще раз.
— Молодоженам всегда хорошо живется, — уклончиво ответил Карл Брентен.
В это мгновение раздался визг Гермины. Пронзительный, истошный.
Старик Хардекопф высоко вскинул брови.
Что-то глухо грохнуло, потом послышался звонкий удар. Карл Брентен низко склонился над тарелкой. Старый Иоганн, подняв голову и глядя в потолок, прислушивался. Фрида дрожащими руками переставляла на плите какие-то кастрюли.
С треском распахнулась дверь в коридор. Кто-то, спотыкаясь, с шумом выскочил в переднюю. Хардекопф встал и открыл кухонную дверь. В темной передней стоял Людвиг и тер себе лоб.
— Что случилось? — спросил отец.
— А! А! Это ты, ты здесь… Здесь всегда, всегда так дьявольски темно… и я… я… я споткнулся и стукнулся о стенку.
— Что, сильно ушибся? — спросил отец. — Заходи на кухню!
Немного погодя Хардекопф и Брентен пошли подышать свежим воздухом.
— Что ж ты, отец, никогда не придешь взглянуть на мой магазин?
— Людвиг и в самом деле споткнулся?
— Очень возможно. Ты же видел, какая у него шишка на лбу, — ответил Брентен.
— Ну да, я думал, не Гермина ли… Она ведь за минуту до того кричала на него, они, видно, поссорились.
— Ах, знаешь, отец, они часто так беседуют, — солгал Брентен. — Такой уж у нее визгливый голос.
— А как они вообще ладят друг с другом? — допытывался что-то заподозривший отец.
— Да как тебе сказать? — Брентен подыскивал ответ подипломатичнее. — В ее теперешнем положении она, конечно, раздражительна и капризна. Но Людвиг как-то приспособился и умеет ее успокоить. Сейчас же после родов они собираются подыскать себе квартиру и выехать. По-моему, это правильно. Какая же молодая женщина не хочет обзавестись собственным домом? А вообще, где две женщины под одной крышей, там пух и перья летят. Я, конечно, не хочу этим сказать, что и у нас «пух и перья летят», — это я так, к слову.
