— Доброе утро, — приветствовала Фрида невестку.
Гермина кивнула и заспанным голосом что-то пробормотала. Затем спросила, умываясь у рукомойника:
— Наша комната сегодня останется неприбранной?
— Почему же неприбранной?
— Ну, ведь теперь мы не платим.
— Не говори глупостей, Гермина.
— Разумеется, я говорю то-олько глупости.
— Я сейчас уберу. — сказала Фрида, оставив посуду и схватившись за швабру и тряпку.
— Тебе придется подождать, пока оденется Людвиг, — сказала Гермина и принялась расчесывать волосы. У Фриды на языке вертелись злые слова, но она прикусила губы и опять принялась за посуду.
Немного погодя Гермина снова заговорила:
— Я надеюсь, что эта идиотская стачка скоро кончится. И это в ваших же интересах.
— Я надеюсь, что это и в ваших интересах, — ответила Фрида. Но тут же испугалась, как бы невестка не обиделась и поспешила добавить: — Вам эта стачка особенно некстати. Это верно.
Гермина, пропустив мимо ушей последние слова, раздраженно ответила:
— Нечего тебе разыгрывать из себя благодетельницу. Не старайся! Ничего не выйдет!
Фрида промолчала.
— Ах, бог мой, я видела в своей жизни лучшие дни! — Гермина, вздыхая, причесывалась и причесывалась. — Мне просто стыдно перед родителями.
Фрида промолчала.
— Что ты сегодня готовишь на обед?
— Солянку со свиными потрохами.
— Не желаю я потрохов! — крикнула Гермина, дергаясь от отвращения. — Вечно мясо, мясо. Фу, какая гадость!
— Но моему мужу хочется мяса, — сказал Фрида.
— Нам, пожалуйста, приготовь что-нибудь другое. Людвиг тоже не охотник до мяса.
Фрида промолчала.
Гермина все расчесывала и расчесывала волосы.
— На обед вчера был старый картофель?
— Право, не знаю. Разве было невкусно?
— Ты, несомненно, сама заметила, что картофель затхлый. А может, вы другой ели?
— Нет, этот же.
— Тебе можно всякую дрянь всучить. Или тебе вдруг захотелось навести экономию?
У Фриды задрожали руки. Она почувствовала, как кровь прилила к лицу, но сдержалась и промолчала.
А Гермина с видом мученицы вышла из кухни, переваливаясь на ходу, как утка. Вслед за ней пришел умываться Людвиг.
— Доброе утро!
— Доброе утро, Людвиг!
Фрида на цыпочках подошла к нему и шепнула:
— Она, конечно, подслушивает. Открой кран. Я хочу только сказать тебе, что мне очень-очень тебя жаль: твоя жена бессердечная и подлая тварь — Она положила руку на плечо брату. — Бедный ты мой, бедный Людвиг!
Как только колокол на церкви св. Якова пробил пять, фрау Хардекопф проснулась, а немного погодя проснулся и ее муж. Так было все годы, десятки лет. Теперь они решили, что им наконец удастся как следует отоспаться, но это почему-то никак не получалось. Отто, возвращавшийся домой от своей Цецилии все позже и позже, тот действительно спал как сурок. Но сегодня парень назначен в пикет. Лег в третьем часу, а сейчас ему уже пора вставать. Раз в три дня старик Хардекопф тоже стоял в пикете на пристани, и так как в первый же день произошла стычка с полицией, Паулина несколько раз сопровождала своего Иоганна и до прихода смены ни на шаг не отходила от него.
Паулина, проснувшись, лежала в постели с закрытыми глазами. Ей вспомнилась толстая Хиннерк, тоже стоявшая в толпе забастовщиков, и то, как Хиннеркша хлопнула такого же тучного, как она, вахтмейстера по животу, обозвав его «мекленбургским боровом», и запретила ему пялить на нее, честную женщину, свои похотливые глазищи… Потом Паулине вспомнился Фриц Менгерс, литейщик, работавший вместе с мужем в одном цехе, — как он кипятился по поводу того, что профсоюз металлистов не желает расширять стачку, он горячо поспорил с Иоганном, но тут же тихонько шепнул ей, что Хардекопф — прекрасный товарищ, лучшего и быть не может… Затем среди этих несвязных картин выплыл образ фрау Рюшер. Ее соседка с Штейнштрассе, честнейшая женщина, преданная мать, на старости лет попала в сумасшедший дом. Фрау Хардекопф никак не могла прийти в себя от удивления. Она не доверяла сыновьям Рюшер, в особенности старшему — Паулю; он женился и, когда мать увезли, завладел квартирой и всей обстановкой. Паулина корила себя, что в свое время не поинтересовалась судьбой своей соседки. Бедная Рюшер, как рано состарили ее непосильный труд и заботы. А теперь она в сумасшедшем доме! Ужасно! Трижды заходила Паулина на квартиру старой приятельницы, и каждый раз ее грубо выпроваживала чужая женщина, пока наконец ей удалось поймать Пауля Рюшера. Мать, сказал он, бросилась на них с кухонным ножом… Это Рюшер-то, добрая душа, ровная, спокойная женщина? С кухонным ножом? Вздор! Басни! Что там такое произошло? Фрау Хардекопф собиралась сегодня же навестить ее в больнице и выяснить, в чем тут дело.
— Однако пора будить Отто! — сказала фрау Хардекопф не то себе, не то мужу.
Она поднялась, сунула ноги в шлепанцы, поставила в кухне кофейник на газ и отправилась в спальню сыновей.
