— Не беспокойтесь, — говорила она, когда Катрина стала протестовать. — Я ведь все равно готовлю. Сделать пару лишних порций мне нетрудно.
Она добрая женщина, думала Катрина. Иногда, запивая слезами ее еду (которую она время от времени ела даже холодной, из той же посуды), во время короткой передышки, пока Никки спал, она чувствовала, что никого никогда не любила больше, чем Фиону.
И действительно, становилось легче, правда очень медленно. Пришла весна; хотя было все еще холодно, солнце ярко светило, и от этого море сверкало. Повсюду вернулись краски. Катрина стала проводить больше времени с Хизер и чувствовала себя более расслабленно в ее присутствии. Она узнала и других жителей острова — особого выбора у нее не было, так решительно они были настроены принять ее в свой круг, — и по мере того как Катрина становилась счастливее, Джон тоже оттаивал и иногда снова говорил ей, какая она симпатичная.
Когда Никки было чуть больше года, Катрина обнаружила, что снова беременна, но это ее не так испугало, как она могла бы ожидать. На самом деле она скорее предвкушала появление второго ребенка, не то чтобы повседневную реальность этого, а саму идею — иметь двух детей, а не одного. Она надеялась, что они будут любить друг друга и играть вместе. При этой мысли она почувствовала внезапную тоску по Джилл, с которой они почти потеряли связь. За последний год их разговоры по телефону становились все более вымученными, так как Катрина поняла, что все меньше и меньше хочет рассказывать Джилл о своей жизни на острове: она не могла признаться ей, что несчастна, потому что Джилл предвидела это с самого начала. Когда несколько месяцев назад от Джилл ушел Крис, Катрина сама была такой уставшей и подавленной, что совершенно не знала, чем ее утешить. С тех пор, по ее мнению, отношения у них стали еще более отстраненными, тем не менее, когда через пару месяцев молчания Джилл позвонила ей, чтобы сообщить, что они с Генри переезжают в Англию, Катрина была обижена тем, что ей не рассказали об этом плане заранее.
— Это совершенно естественно, что вы отдалились друг от друга, — утешал Джон. — Вы очень разные и ведете совсем разную жизнь. Кроме того, я думаю, что она всегда тебе завидовала.
— Мне? — удивилась Катрина. — Конечно, нет.
— С Джилл иногда сложно иметь дело, — сказал Джон.
— Но ведь это единственный член моей семьи. — Мама не в счет, решила Катрина. Она ей теперь почти не звонила: у нее не было сил на еще одного подопечного после того, как родился Никки, — но она иногда посылала ей открытки, впрочем, мама на них не отвечала.
— Теперь я твоя семья, — отрезал Джон. — Больше тебе никто не нужен.
Она чувствовала, что это правда. Обосновавшись в собственном доме с мужем, сыном и вторым ребенком на подходе, наконец-то поверив, что она освоилась со всем этим, Катрина испытала что-то похожее на удовлетворение.
Но призрак беспокойства остался. Кроме ново-обретенного покоя, Катрина видела, что мир вокруг нее сжимается и сужается, пока от него не осталось только желание, чтобы муж был счастлив, а оба ребенка — рожденный и еще не рожденный — были здоровы. Она не знала, оттого ли это, что теперь у нее есть все, чего она хотела, или же со всеми так происходит, что когда они по-настоящему взрослеют, то перестают ожидать от жизни того, что раньше.
Она так и не смогла выяснить, что же пошло не так между ними с Джоном после рождения Томми, почему Джон совершенно потерял терпение, когда появился второй ребенок. Роды были тяжелыми, и в конце концов Томми появился на свет в результате кесарева (слава богу, Катрина настояла на родах в больнице на большой земле — Джон хотел домашние роды). Катрина долгое время была слаба и почти ничего не могла делать по дому, хотя и старалась. Она в общем справлялась с тем, чтобы нянчиться с Никки и новорожденным, но многое другое запустила. Сначала ей помогала Фиона, но Джону, когда он понял, сколько она всего делает, это не понравилось. Он решил, что создается впечатление, что он не заботится о собственной жене. Так что Катрине пришлось отдалиться от Фионы, сказать, что она сама вполне справляется и что Джон теперь чаще бывает дома.
Но возможно, его раздражала не ее слабость. Может быть, он все это время ждал, где она споткнется, и до этого момента все еще верил, что она ему подходит, может быть, даже верил, что она может его спасти. Но каковы бы ни были его мечты, они полностью развеялись, когда их второму сыну исполнилось полгода.
— Ты так располнела, — упрекнул он ее. — Я знаю, что некоторые женщины запускают себя, когда у них появляются дети, но не думал, что ты из таких. Когда мы встретились, ты не казалась мне ленивой.
Катрина подумала, не обманула ли она его и в этом. Во всяком случае, не нарочно. Но она сама начинала считать себя ленивой. Все давалось ей с таким трудом.
Когда она плакала — а это теперь случалось часто, — Джон говорил, что она психически неустойчива, и, вероятно, так и было.
— С тобой тяжело, — заявлял он, и иногда это выходило у него даже ласково, но ей все равно всегда было стыдно.
