На следующий день рано утром Малькольм позвонил Роберту и предупредил, что сегодня не придет работать на ферму. Не очень хорошо, соврал он, — от лжи во рту осталось странное ощущение. Он сделал себе чашку чая — опять этот чай! — и снова стал ждать.
Когда Томми пришел на кухню, Малькольм произнес: «Привет. Отдохнул?», а Томми ответил: «Да» — и пошел ставить чайник.
У него не был вид человека, который много спал.
— Чувствуешь себя хорошо? — спросил Малькольм.
— Да.
Томми молча ждал, пока закипит чайник, сделал себе чай и принес чашку к столу. Он прихлебывал его, ничего не говоря.
Малькольм не знал, как выбраться из этого тупика. Он никогда не умел наводить мосты между собой и другими людьми, и больше не было Хизер, чтобы ему помочь. Он представил, как она наблюдает сейчас за этой сценой. «Вы, мужчины, — брюзжала бы она. — Вы, мужчины, никогда не можете друг с другом поговорить».
Нет, потому что их никто не научил этому. И все-таки Малькольм никогда не чувствовал себя вполне мужчиной. У него всегда было стыдное ощущение уловки, как будто его вот-вот разоблачат. Наружность его была правильной, в этом отношении отец всегда одобрял его — его рост, силу, твердость и умение обращаться с крофтом. Но в глубине души Малькольм никогда не знал, чего от него ожидают. Он был чувствительным; однажды Хизер отметила, что он слишком глубоко обо всем задумывался. Она сказала это нежно (возможно, лишь с легчайшим оттенком раздражения), но Малькольм был уязвлен. Он почти смутился, как будто его застали за чем-то недозволенным. Хизер была во многих отношениях более мужественной, чем он, со своей прямотой и прагматизмом, со своей способностью выбрасывать ненужное из головы, просто
Малькольм знал, что в нем много животной смелости, физической силы, которую обожал его отец. Он боролся с бурей и без жалоб работал морозными ночами, но, хотя и прожил на земле более шестидесяти лет, был уверен, что ему не хватает моральной смелости. Ему казалось, что он видит в брате мужественность, которой ему самому не хватало: Джон был сама решительность и целеустремленность в том, в чем Малькольм был слабым и неуверенным. Но Джон был маленьким и худым, и отец называл его слабаком. Малькольм знал, что это неправда, что отец перепутал их. Но вслух он этого никогда не говорил. Впрочем, это бы ничего не изменило.
Малькольм только наполовину усвоил уроки своего отца и мира, и кто же из него получился? Мужчина из кусочков, чудовище Франкенштейна, мужественность его была вся в заплатах и клочьях. И все-таки он хотел бы спросить — у кого спросить? — почему быть мужчиной обязательно значит иметь власть над кем-то. Это необходимо? Неужели нет других способов?
Боже, думал Малькольм, глядя на Томми. Это же не может продолжаться вечно. Он сказал, пытаясь оставаться спокойным:
— Томми, ты знаешь, что можешь жить здесь. Столько, сколько хочешь. Но что ты собираешься делать? Какой у тебя план? — Он сам не верил, как долго собирался с духом, чтобы спросить это.
Томми посмотрел на него.
— План? — переспросил он. — Малькольм, у меня никогда не было никакого плана.
— Я не хочу, чтобы это прозвучало…
Томми пожал плечами.
— Я обещаю, что долго не задержусь. Еще несколько дней, и все.
— Я не пытаюсь от тебя избавиться, — возразил Малькольм. — Я просто хотел бы знать… — Он запнулся.
— Что происходит у меня в голове? — закончил за него Томми.
— Что-то в этом роде.
— В основном, — ответил Томми, — я и сам этого не знаю.
КОГДА ДНЕМ РАЗДАЛСЯ ЗВОНОК В Дверь, ТОММИ был наверху у себя в комнате. Малькольм не очень удивился, увидев Фиону: из всех, кого он знал, именно она могла заявиться без предупреждения. Это не значило, что он был рад ее видеть. Он чувствовал, что разговор с Фионой сегодня — это уже перебор.
— Фиона! — воскликнул он, стараясь говорить радушно, но получилось скорее истерично. — Вот так приятный сюрприз.
Она с необычной для себя нерешительностью стояла в дверях.
— Томми дома?
— Он наверху. Спит, наверное. Я бы не стал его будить. — Он подумал о темных кругах под глазами у Томми.
— Нет, — качнула головой Фиона. — Не буди его. Наконец она решилась и переступила порог.
— Чашечку чая?
— Да, спасибо.
Она проследовала за ним на кухню, и некоторое время они вели ходульные беседы о погоде и о спине Гэвина, которая опять разболелась.
Малькольм начал догадываться, что Фиона хочет сказать что-то особенное. В ее поведении была какая-то странность, она вела себя более принужденно и неловко, чем обычно. Но он ума не мог приложить, в чем тут может быть дело.
И все-таки она никак не могла перейти к сути, даже когда он вручил ей кружку чая и провел в гостиную.
— Тебе тепло? — спросил он. Воздух был прохладным. Он вспомнил, что сегодня первый день ноября. — Разжечь камин?
— Нет, не утруждайся из-за меня. — Она расправила толстый шерстяной кардиган, и некоторая театральность этого жеста раздражила Малькольма.
