Как-то в гости к нам пожаловала гражданская семейная пара.[3]. Одвард разговаривал с ними, когда я захотела уточнить, что мне делать с куринными яйцами: пожарить или сварить. Спросила на норвежском. И вдруг, у всех присутствующих случился смеховой припадок. Они стали так громко и дико хохотать, что от испуга я опешила. Что собственно случилось? Что я спросила? От смеха они сползли на пол и продолжали корчиться, не в силах остановиться. А я продолжала стоять, как истукан, не зная, что же делать с яйцами. Прошло еще немного времени и, успокоившись, Одвард объяснил, что я спросила дословно «тебе член или жаренные яйца?». Небольшая ошибка в произношении одного звука и вот такой результат, хорошо, что не летальный.
Вообще, в наших языках оказалось много общего, только значения разные. Например, «еб» означает работу, «каки» – печенье, «так» – спасибо, названия многих болезней звучат почти одинаково.
Я очень быстро выучила слово «голодный», потому что очень неприятно сидеть голодной много часов подряд. Стоило мне произнести заветное слово, как Одвард сразу сворачивал к ближайшей заправочной станции и покупал сосиску в булке с салатом из креветок.
В очередной раз, остановившись у заправки, Одвард протянул мне деньги и сказал, что я должна сама пойти и купить себе еду. После небольшого препирательства с ним я сдалась и пошла внутрь. Но оказавшись лицом к лицу с продавцом, я начисто забыла заученную фразу, а поэтому позорно вернулась в машину, готовая вот-вот разреветься. Тогда Одвард повел меня обратно, озвучил мой заказ и вручил мне вожделенную сосиску. С тех пор я навсегда запомнила эту сложную фразу «яй виль йарнэ ха пельса ме рекесалат».
Очень часто, практически каждый день, мы ездили в гости к одной семье. Он– подтянутый, симпатичный, интеллигентный норвежец пятидесяти лет, имеющий шестнадцатилетнего сына от первого брака, а она – миловидная афрогражданка двадцатипяти лет, невысокого роста и шаровидной формой тела борца сумо. При росте стошестьдесят сантиметров она весила стотридцать килограммов. У них были общие дети четырех и полутора лет.
Я была в шоке от того, что наблюдала в этой семье. Глава семьи задолго до ухода на работу пылесосил пол во всех комнатах, готовил завтрак, передевал детей и уходил на основную работу, после семичасового рабочего дня он отправлялся за продуктами в магазин, потом готовил обед, стирал, убирал посуду, а уже вечером уходил на четырехчасовую уборку в соляриях. Большего семейного беспредела я не встречала. Может, зря русские бабы своих мужиков жалеют и сами всё тянут на своих плечах? Кто придумал, что мужиков беречь надо? Афрогражданка уже пять лет использует мужика на все триста процентов, а он ещё улыбается, не пьет горькую и не дубасит свою благоверную. Я чувствовала, что с каждым днем, чем больше я узнавала эту женщину, тем меньше у меня оставалось к ней уважения.
Афрогражданка постоянно жаловалась на боли в спине и усталость. Это ж какая спина выдержит таскать на себе лишних семьдесят килограммов! Ей так трудно носить свое любимое тело, что о помощи мужу или об устройстве на работу не может быть и речи. Да и вообще, по закону шариата жена должна сидеть дома. Замечательно, когда человек придерживается своей веры во всем, а не в тех случаях, когда ему это крайне выгодно. За три месяца нашего общения она ни разу не была в магазине, ни разу не помогла мужу, ни разу не вышла погулять с детьми. Все ее выходы с детьми ограничивались открытой террасой.
До своего замужества она официально работала уборщицей в домах наркоманов и алкоголиков. Ей платили хорошие деньги за работу связанную с риском для жизни. После того, как она сошлась со своим нынешнем гражданским мужем, она сильно поправилась, а поэтому работать не может и получает приличную пенсию по нетрудоспособности.
В каком еще государстве платят пенсию за ожирение и его последствия? Неужели норвежскому государству выгодно иметь таких вот «больных»? Может, проще доплачивать деньги тем, кто поддерживает свое здоровье в хорошей форме?
Из разговоров о политической системе и тотальной африканской коррупции получалась очень узнаваемая картинка полностью идентичная российской «демократии». Вспоминать о родине она любила перебирая килограмма три золотых украшений в ларце из слоновой кости. Зато, ни она, ни ее знакомые соплеменники никогда не жертвовали денег для своих голодных, обездоленных, вечно воюющих соотечественников, проживающих пока еще в Африке.
